Теперь Зезаг никуда не может уйти, и даже в доме

отца, что так надежно защищал ее до сих пор от всех

напастей, не нашлось сейчас для нее места. Ее увезли

к чужим людям и держат, как вещь, взятую в заклад.

И девушки — ее вчерашние подруги, кажется, забыли

о ней. А тетка ее Хамсат почему-то тупо молчит, и в

глазах ее, беспокойно убегающих от прямого взгляда,

таятся страх и беспомощность. «Неужели у всех

хороших людей погасли сердца и никто не вступится за

меня?» — спрашивала Зезаг. И перед ее взором снова

встал образ бабушки Соврат, морщинистой, высокой

старухи с твердой поступью и приветливым лицом, на

котором светились добрые и немного грустные глаза.

Вот была бы жива бабушка, она бы обязательно

вступилась за нее. Соврат была смелая женщина, она

бы ворвалась в дом старшины Адода и забрала бы ее

к себе — домой. Харачоевцы дивились мужеству и

стойкости Соврат. Все знали, если она возьмется за

дело, то не отступится, пока не добьется своего. Но

бабушки уже нет. Она умерла.

Соврат была для своей внучки задушевным другом,

постоянной собеседницей. Словно взрослой,

рассказывала ей о многострадальной жизни своей.

— О золотое дитя мое, прошу великого аллаха

сделать твою судьбу непохожей на мою!.. Он милостив

и оградит тебя, маленькую, от таких черных дней, —

твердила она каждый раз, укладывая ее спать.

А однажды, недобрым утром, когда Зезаг

проснулась, бабушка лежала, как камень, холодная и

неподвижная и не отвечала на мольбы девушки проснуться,

сказать хоть слово.

Во двор Хушуллы в тот день приходили люди,

много людей. Все они выражали соболезнование старику

по поводу смерти его матери, он молча выслушивал их

и благодарил. Потом люди с тихим пением унесли

бабушку Соврат на кладбище, и отцовский дом сразу

стал для Зезаг холодным и пустым.

С тех пор и старый Хушулла, уже давно

похоронивший свою вторую жену — мать Зезаг, стал тревожиться

за судьбу своей дочери: надо было выдать ее замуж

в хороший дом, к добрым и сердечным людям. За.Сол-

тамурада? Что ж. Солтамурад хороший юноша. Но что

делать, если всесильные воротилы аула не захотели счи-

таться с желанием Хушуллы и его дочери?

Заручившись согласием пристава Чернова, они отняли ее у Сол-

тамурада, обвинив его в насильном похищении

девушки, и поместили ее в доме харачоевскоГо старшины

Адода.

— Что же делать? Видно уж, на то воля аллаха, —-

бормотал старик, чтобы успокоить совесть, потому что

ощущал свое бессилие перед хитрым и алчным Адодом.

А когда Хушулле говорили: «Никакая это не воля

аллаха, а желание сына старшины Адода, который

влюблен в Зезаг», старик делал вид, что ничего не

понимает в таких делах.

Утро. Неяркое сентябрьское солнце едва

позолотило верхушки деревьев, когда из ворот крепости Ведено

конвоиры вывели колонну закованных в кандалы

арестантов.

Вчера, засидевшись допоздна на именинах

коменданта крепости, офицеры плохо подготовились к

отправке этапа в Грозный, поэтому сейчас,

невыспавшиеся и хмурые, без конца гоняли солдат бесконечными

приказаниями: принести, достать, взять все

необходимое для дороги. Суетня, гомон, окрики, ржание коней.

То и дело кто-нибудь из солдат скакал в крепость и

обратно с какими-то вещами, другие подтягивали

подпруги или, ворча, проверяли тощие узелки арестантов,

которые стояли тут же и угрюмо поглядывали по

сторонам. Некоторые тянули шеи, желая, быть может,

последний раз увидеть своих родных и знакомых. В

стороне от них толпились провожающие, среди которых было

много женщин и детей. Тут тоже настроение было

невеселое, но самым подавленным казался младший сын

Гушмазуко Солтамурад.

— Эй, Гушмазуко, смотри, нек падай там духом! —

крикнул кто-то одному из арестантов — высокому