— О-ох, — Ай-я вздохнула. — Я не могла, Илка, пойми.

— Мальчик, — отчетливо сказал во сне Гвирнус.

— Маль-чик, — повторила Ай-я (слова у нее выходили какие-то бесцветные, тусклые, почти мертвые. Она сама чувствовала это, и ей было немного не по себе). — Мальчик. Сай, — как-то само собой слетело с языка.

— Целься немного выше, — сказал во сне Гвирнус. — Всегда. И ветер. Посмотри на ветки. Видишь, откуда дует? Значит, правей. Так.

— А ведь он был неплохой мальчуган. Правда, Гвир?

— Что? — Лохматая голова резко поднялась над столом. — Я спал? Ты?! — Гвирнус смешно мотал головой, пытаясь проснуться, но видно было — сон не отпускает его.

— Ты еще спишь, Гвир.

— Я?! Нисколько. Темнотища, тьфу! — Нелюдим вскочил на ноги, и табуретка с грохотом опрокинулась.

— Вот. Опять. Как всегда, — улыбнулась Ай-я.

Они снова были вместе.

И она вспомнила. (А от него пахло — не элем, не грязным — «сколько уж дней не стиранным?» — бельем, даже не мужским человеческим потом. Пахло усталостью, болью, бессонными ночами и сотней изгрызенных за то время, что она была в забытьи, сухарей…)

— Милый. — Ай-я с трудом приподнялась на локте, другой рукой обняла (и откуда только силы взялись?) склонившегося над постелью Гвирнуса за шею.

— Мне так хотелось эля, — виновато сказал нелюдим, — хотя бы капельку. Но я его не нашел.

— Да вон же он на полке, видишь красный кувшин? — Ай-я вдруг поймала себя на мысли, что давит какое-то неприятное воспоминание. Как давила бы гадюку, ядовитого паука, любую ненавистную, угрожающую им с Гвирнусом тварь. Она из последних сил удерживала рвавшийся с губ вопрос: «Он умер, да?» Вместо этого сказала:

— Врешь ты все. Он же на самом видном месте стоит. Ты ведь просто не захотел, да?

— Я хотел. — Голова Гвирнуса нервно дернулась. — Ты была такая странная. Там. Во сне.

— Ага. И теперь ты спросишь: «Ты ведь не колдунья, да?»

— Ты — моя жена, — нежно ответил Гвирнус. — Тут все болеют. Страшно. Я думал, и ты.

— Так же, как Сай?

— Да.

— А я вот взяла и не умерла, — горько сказала Ай-я.

— Не только Сай. Уже многие.

— Это из-за меня.

— Что за ерунду ты говоришь?

— Но ведь так говорят и в Поселке, правда?

— Правда, — нехотя согласился Гвирнус, осторожно присаживаясь на край постели, — мало ли о чем говорят. Знаешь, давай лучше о чем-нибудь другом.

— Об эле, например. — Ай-я хотела улыбнуться, но улыбка не получилась. Губы лишь смешно и печально скривились. Гвирнус внимательно глядел на ее лицо, чувствуя, что она вот-вот заплачет.

— Ну его! И хорошо, что не нашел. Наверное, повелители завелись. Надо бы этот горшок, ну, красный, выбросить, а?

— Зачем?

(Она еще пыталась тянуть время, говорить о чем угодно, только не о том главном, отчего теснило грудь и сжимало горло, но уже чувствовала, что не в силах сдержать себя…)

— Ну, — говорил между тем нелюдим, — конечно, я понимаю — повелитель повелителю рознь. Я ж не Питер какой. Но у меня в доме?! Ни у деда не было. Ни у отца. В общем, сколько уж обходились. Сами. Без них. Чего уж теперь…

— Хорошо. Выбросим.

Прислушиваясь к бесцветному голосу Ай-и, Гвирнус вдруг понял — не до этого ей. «Сейчас заплачет», — снова подумал он.

— Да что с тобой?

Она не заплакала. Она лишь жалобно взглянула на встревоженное лицо нелюдима и тихо спросила:

— Он ведь там, во дворе? Да?

— Кто? — не сразу понял, о чем это Ай-я, нелюдим.

— Сын, — едва прошептали ее губы.

— Сын?

— Ты ведь его похоронил, да?

— Я?!

Теперь уже Ай-я с удивлением взглянула на Гвирнуса.

— Что это значит, Гвир? Где он? Я же видела — нет, было очень больно, — он выпал. Прямо на пол. Мертвый уже. Наверно, — неуверенно добавила Ай-я, — или он жив?

— Уф! — громко выдохнул Гвирнус, — ты из-за этого вся такая? Дрожишь… Бедная!..