Ибо она была с другим.

Гвирнус бросился к постели, одним рывком сорвал одеяло. Он судорожно хватал ртом воздух — захлестнувшая волна ревности мешала дышать. Он был хуже пьяного: ноги подкашивались, руки дрожали от напряжения, в голове плескалась тяжелая муть. Ему мерещились тела, тысячи тел, облепивших Ай-ю, и он сам среди этих тысяч — маленькая, затерянная в бесконечности мушка. «О-о-о!» — стонала Ай-я, и нелюдим готов был застонать вместе с ней — «о-о-о!»

— Молчи! — заорал Гвирнус и, плохо соображая, что делает, замахнулся, чтобы ударить ее, как вдруг Ай-я отчетливо сказала:

— Душно. Пить! — И… Гвирнус очнулся. Дрожащими руками поднес ей кружку с водой. Ай-я отпила немного, потом (так и не открыв глаз) слабо оттолкнула его руку: — Хватит. Не хочу.

— Это я. Гвирнус, — зачем-то сказал он.

— Гвирнус, — эхом откликнулась Ай-я, снова удаляясь от него к своим видениям? снам?

Нелюдим положил ладонь на ее разгоряченный лоб:

— Спи.

— Холодно, — пожаловалась Ай-я.

— Вовсе нет, — пробормотал Гвирнус, — наоборот, жарит третий день.

— Холодно, — неожиданно капризно сказала Ай-я, — давно уже не было такой холодной весны. Я вижу, — уверенно добавила она (Гвирнус невольно скользнул взглядом по ее лицу. Глаза Ай-и были по-прежнему закрыты). — Я вижу, — повторила Ай-я, — и окно заледенело; как бы кролики не померзли, в хижину бы их, а? И ты весь дрожишь — хоть бы печь, что ли, растопил. Ты не думай, я не сплю. Ты укрой меня, пожалуйста, еще одним одеялом. Там в сундуке, за печью. Оно, правда, рваное, ну да ничего — пойдет. Просто набрось сверху и все.

— Хорошо, — прошептал Гвирнус.

Он хотел было и в самом деле достать из сундука одеяло, но Ай-я опередила его.

— Спасибо, — сказала она вдруг, — теперь теплей. Это ничего, что рваное, — я потом зашью. Странно правда?

— Ты о чем?

— Ну о том, что холодно, а духотища — дышать нечем, да?

— Да, — кивнул Гвирнус, догадываясь, что она живет сейчас в совершенно ином, незнакомом ему, Гвирнусу, мире. Его, впрочем, и самого била мелкая дрожь. Пропитанная потом рубаха прилипла к телу. Раскаленный воздух (даже в доме не было спасения от удушающей жары) жадно облизывал пересохшую кожу. Гвирнус нервно сглотнул слюну: — Да.

— Фу, какой ты смешной. Сам не понимаешь, о чем говоришь.

— Не понимаю, — улыбнулся он.

— Гарью пахнет. Посмотри, может, с печкой что?

— Это не печка — лес горит.

— Лес? — Ай-я, казалось, не очень-то удивилась.

— Лес.

— Но ведь весна еще, холодина, с чего ему гореть? Далеко?

— Не очень.

— Плохо, — рассудительно сказала Ай-я, и Гвирнус подумал, что она определенно приходит в себя.

Но она замолчала и молчала почти целые сутки, по-прежнему постанывая во сне, ворочаясь с боку на бок, лишь изредка вставая с постели и, пошатываясь от слабости, выходя на двор по нужде. Гвирнус же если и спал, то сидя на табурете, уронив потяжелевшую голову на стол. Если и ел, то прошлогодние сухари, запивая их клюквенным морсом (ему было все равно, что есть и чем запивать).

На шестое утро (еще догорала Геева хижина и носился среди сельчан объятый пламенем Касьян) Ай-я открыла глаза.

В хижине царил полумрак. Молодая луна приветливо покачивалась в небе. Тусклый голубоватый свет едва пробивался сквозь пыльное окошко, освещая стол, заляпанную элем скатерку, рядом — невесть почему опрокинут табурет, но самое главное, за столом — что-то большое, лохматое, шумно сопящее…

— Ну вылитый ведмедь, — прошептала Ай-я.

— Хрр! — не преминул откликнуться Гвирнус.

— Так-таки и «хрр»? — слабо улыбнулась Ай-я.

— Хрр! — уверенно подтвердил нелюдим и громко зачмокал во сне.

«Сколько же он не спал, бедный?» — подумала Ай-я.

Во дворе вяло — тоже, вероятно, во сне — тявкнул Снурк. Как-то странно тявкнул — коротко, жалко. И затих.

Ай-я попыталась повернуть голову, но тело охватывала страшная слабость. Однако голова была ясной. И мысли больше не разбегались, как тараканы по углам. Ай-я отчетливо помнила появление Илки, разговор с ней, отказ лечить Сая, повешение Хромоножки. Хотя… что-то важное — может быть, самое важное — все-таки ускользало, не давалось ей. Ай-я придержала дыхание, вспоминая, а в голове почему-то отчетливо выстукивало: «Сай. Сай. Сай».