— Ну. Я… Покупала томатный сок… — виновато сказала я. — По цвету же похоже, я думала, он еще совсем глупый и поверит. Я даже писала на банке…

— Что, интересно? — брови Томаса насмешливо встопорщились.

— Что это кровь первого сорта, — смущенно высказалась я.

Томас захохотал. Я уже хотела было снова разобидеться, но он повернул ко мне абсолютно счастливое лицо и произнес:

— Ты такая фантазерка.

Я хмыкнула. Ну, что есть то есть. Я и правда не без фантазии.

— Уверяю тебя, он прекрасно различит их с расстояния в метров двадцать. По запаху.

— Да?? — вот ужас-то. Что же он обо мне думал?

— Читать он, скорее всего, не умел, — подбодрил меня Томас.

— Почему же они всегда не пьют томатный сок?

— Потому что это скучно, — ответил Томас.

— А другие няни что же?

— Про томатный сок написано в инструкции, — отозвался Томас.

Я хотела сказать: „В той, которую я пишу, тоже“, но зачем хвастать, что я будущая знаменитость (хоть и в узких кругах нашей корпорации) — автор лучшей инструкции для нянь?

— Следующий вопрос, — сказал Томас.

— „Соответствующие“, — сказала я.

— Ах, да, — вспомнил он и спросил виновато: — Я хоть не больно пнул тебя по ноге тогда?

— Больно, — сказала я. Ну может и не так уж и… Но он так мило раскаивается: глаза его становятся похожими на глаза спаниеля миссис Кривич со второго этажа, а брови так трагично сходятся у переносицы!

— Извини, — сказал он очень мило. То есть со всеми перечисленными мною атрибутами его раскаяния.

Я полюбовалась на них немного… Ну то есть как немного — он кашлянул с какою-то неловкостью и произнес нерешительно:

— Итак, соответствующие?

— Ага, — сказала я.

— Олимпийцы, как и все боги, бессмертны.

— Я знаю.

Ну может про всех богов я и не знала, но про олимпийцев мне же Селия не далее как позавчера сообщила.

А Томас продолжал:

— И они избегают всего, что связано со смертью — например, склепы.

— Избегают? — переспросила я.

— Скажем, для них это не любимые места для прогулок, — сказал Томас.

— Но это значит при необходимости они вполне могли бы туда зайти. Это для них не как… для нас… э — э… космос. Или налоговая.

— Да. Но они предпочитают этого не делать. Говорят, это отнимет у них несколько лет жизни.

Значит, как налоговая.

— Хотя, — продолжал Томас, задумчиво рассматривая противоположную стену, хотя на ней ничего особенного, кроме замысловатой трещины на штукатурке, видно не было, — они же бессмертны, то есть живут бесконечное количество лет. А от бесконечности какое число не отними, останется все равно бесконечность…

Иногда Томас мне кажется слишком заумным. Но потом он сказал:

— Так что их объяснение слишком неубедительное.

— Зачем же они врут? — сразу оживившись, спросила я.

Томас пожал плечами и ответил, заговорщически наклонившись ко мне:

— Если ты бог, признаваться в страхах совсем не по рангу.

— Хи — хи…

— Поэтому они зовут соответствующих — тоже греческих богов, но кто по работе имеет дело со смертью… — сказал Томас и давай перечислять всякие нелепые имена, я запомнила только „Аид“ и „Хырон“, а может, „Хаврон“.Томас еще сказал, что этот Хаврон — перевозчик через реку. Только при чем тут смерть?

Томас поднялся:

— Теперь мы можем идти?

Я тоже вскочила:

— Конечно. А куда?

Томас уже заворачивал за угол, и я как раз догнала его, когда он обернулся, отчего мы едва не стукнулись носами, и ответил:

— К Зевсу.

— Это его Гермес боится?

— Да.

— Но зачем нам к Зевсу?

— Как ты думаешь, от кого он узнал о том, что Селия украла амброзию?

— Думаешь, от Петера?! — вскрикнула я так громко, что какой-то парень в круглых очках шарахнулся от нас и, вписавшись в стену, растерял все свои тетрадки.

Томас приглашающе распахнул тяжелую высокую дверь, мы вышли во двор.

— Но Петер не говорит толком! — уже тише сказала я.

— Думаю, у Зевса на кухне амброзии полно — и детской в том числе.

— Значит, Петер может быть уже взрослый? — поразилась я.

— Его украли вчера утром. Амброзию дают вместо еды?

— Ага.

— Но чем старше ребенок, тем больше может съесть амброзии. Так что… В школу его отправлять можно наверняка.

— В школу никого отправлять нельзя.