– Тум-тум-тум! – зазвучал бубен в его руках, а шаман закричал страшно и непонятно – Нак! Нак! Нак!

Движения шамана и крики все ускорялись, он юлой крутился вокруг костра и Газарчи. И время от времени что-то подкидывал в огонь. Языки огня вспыхивали и поднимались выше, и по стенам юрты плясали и множились тени. Словно не огонь пожирал подношение, а они, тени. Нестерпимая вонь в юрте усилилась. Следопыта стошнило. Все его внутренности вывернулись наизнанку. Когда ему уже нечего было из себя исторгнуть кроме желчи, что-то зашевелилось в его теле. Зачесалось под кожей, стало ощутимо ворочаться в мышцах.

– Тум-тум-тум! Нак-нак-нак! – звук бубна и голос шамана слились в один звук. Сознание Газарчи поплыло, и через какое-то время он перестал понимать, что происходит. То шаман смотрел на него волчьими глазами и щерил клыки, то бездонными глазами совы заглядывал в душу. И то нечто, что сидело в теле следопыта испугалось и стало выходить.

Газарчи смутно видел, как шаман наматывает тонкого червя на пучок сушеной травы. И тот все наматывается и наматывается, кажется, что он бесконечен. А пучок травы уже весь в белой паутине. И хотя шаман никак не мог мотать червя на пучок, и одновременно стучать в бубен, но бубен все еще оглушительно звучал в ушах следопыта.

– Тум-тум! Тум-тум! Тум-тум! Тум-тум!

Сердце Газарчи билось в такт этим звука, и это последнее, что он запомнил, погружаясь во тьму.

***

Н-да…. За, что я не люблю степь? Помимо того, что здесь спрятаться сложно, так еще и пищу приготовить проблематично, и это несмотря на обилие дичи. Вот подбил я гуся, а чтобы его приготовить проскакал километров семь вдоль реки, пока нашел одинокую иву, которая на дрова и пошла. Гуся предварительно ощипанного потрошат, полощут в воде. Намазывают снаружи и изнутри смесью соли с перцем, и обмазывают тушку снаружи толстым слоем глины. ( Некоторые обмазывают гуся глиной, не ощипывая, все равно перья потом в глине остаются). Получившийся кирпич жарят в костре. Затем глину разбивают и достают ароматную тушку, сваренную в собственном соку. Шкура при этом намертво прилипает в глиняной оболочке, и вы лакомитесь чистым мясом. А если еще вам повезло и вы нарвали в степи дикого лука или чеснока. Убейте меня, но никак не могу запомнить его названия на латыни. И вы макаете перья лука в соль, и едите вприкуску с горячим мясом, блюдо получается просто сказочное! Особенно если вы до этого неделю ничего не ели кроме твердого, и безвкусного как старая мочалка, сушеного мяса неизвестного возраста и происхождения.

Эх! Еще бы чайку вскипятить, и мешочек с чайными листьями у меня имеется, но, увы, не в чем. Не могу же я с собой как товарищ Сухов еще и чайник таскать. Конечно, нет ничего проще, чем приторочить его к седлу с одной стороны, а с другой раскладушку. Но боюсь, не поймут меня, да и раскладушка будет лошадь по заду бить во время бега. И Матильдушка моя совсем спятит от такой нагрузки. Но ничего. Отпустил я её попастись и отдохнуть, расседлал, и попону с потником сушиться повесил на остатки ивы. Однако, сиздырге (между нами говоря), руководствовался я не только исключительно любовью к своей лошадке, а и тем соображением, что если меня будут искать, то в первую очередь обратят внимание на пасущуюся лошадь под седлом. Ведь если человек в бегах и прилег отдохнуть, он ни за что не станет седла снимать. А лошадь без упряжи и даже без уздечки внимание привлечет в последнюю очередь, мало ли. Может от табуна отбилась?
– Успокаивал я себя такой мыслью, пока устраивался трапезничать. Берег я выбрал крутой, обрывистый, причем с обеих сторон реки. Река в этом месте словно разрезала степь как лезвие, впилась в землю метров на пятнадцать ниже поверхности. Так, что костер мой не был виден, да и белесый дым развеивало ветром, и он не шел прямым столбом к небу. Только вот спать на отвесном берегу было не особо удобно. Впрочем, сиздырге уважаемые, спать я здесь и не собирался. Ага! Сейчас! Заночевать на крутом берегу у костра, все равно, что в мышеловке спать лечь. Если найдут, расстреляют на месте, прежде чем мяу сказать успею. К тому же дымком вдоль реки несет, и кто-нибудь любопытный на огонек заглянуть может. Так, что береженого Бог бережет. Поэтому от греха подальше, перебазируюсь я на ночь выше по течению, там себе гнездышко и совью в камыше. Комары да мошка мне будут петь колыбельную, но уж лучше они, чем кыпчакские стрелы.

Нахлобучив шлем на голову, и подхватив мешок со своими пожитками и недоеденным гусем, я поднялся по отвесному берегу, потопал вдоль реки по течению. Потом переплыл реку, держа мешок с вещами над головой, и загребая одной рукой. Переплыв на ту сторону, протопал назад. И пройдя метров двести, переплыл реку опять, вернувшись на тот берег, где разжигал костер, и где паслась моя лошадь. Подумав, решил обосноваться в самой гуще камышовых зарослей. Фиг меня тут найдут, подумал я осматриваясь. Вам может показаться, что после боя, который я дал преследователям, все эти предосторожности напрасны? И меня мучает мания преследования? Я вас умоляю!

Конечно, разрубленный батыр произвел на них впечатление, и мне дали возможность уехать. И как меня не подмывало перекинуть щит на спину, поскольку спина чесалась от предчувствия стрел, но сделай я это, прояви хоть малейший признак трусости и они бы кинулись. А так, я неспешно и вальяжно поскакал восвояси. Даже Матильда гордясь моей храбростью, шла особенной походкой, выкаблучиваясь перед публикой. Мне дали уехать. Но я совершенно точно знал, что как только они вернутся в аул, их хозяин придет в ярость, что его нукеры спасовали всего перед одним воином. И он, удвоив или утроив их число, пошлет всех. Эх! Если бы на три русских буквы. Но, увы, русский они не знают, что весьма прискорбно. И потому Байрам пошлет их убивать наглого чужака. К тому времени страх нукеров погибнуть от моей руки уже притупится, а новый страх - оказаться в немилости у хозяина, придаст им сил. И они, аки волки будут рыскать по степи в поисках, проявляя изрядное рвение. Такой вот расклад. И тут не нужно быть провидцем, чтобы предсказать дальнейшее развитие событий. Просто поживите лет сто хотя бы, и сами научитесь в психологии разбираться.

– Фрш! Фрш! Фрш! – шумел камыш раздвигаемый телом с мешком за плечами.

– Фрш! Фрш! Фрш!

Пройдя метров десять в гущу зарослей, я резко остановился.

– Фрш! Фрш! – хрустнул камыш, и замер.

– И долго ты будешь за мной идти? – сказал я негромко, - Выходи пока стрелу в живот не получил.

– Ага (дядя) ! Не стреляй ага! Это я Ертай!

И навстречу мне, из камыша выскочил перепуганный мальчишка, которому я давеча двух коней дарил.

– Тьфу, ты! Напугал стервец!

Да, уж… Замаскировался, называется, все старания насмарку, если пацан умудрился меня выследить.

***

Лишь только небо на востоке посерело, следопыт был уже на ногах. Он сам не знал, зачем так рано проснулся и что теперь ему делать, но внутри появился какой-то зов. Какое-то невнятное ощущение предназначения и грядущих дел, не давали ему покоя. Тело все чесалось, от нервного перевозбуждения. Или это еще червяк в нем остался? Да нет, не может быть. Червяк весь вышел. Он сам видел, как баксы бросил пучок сушеной полыни в костер. Но, что тогда? Следопыт поднялся, и обнаружил, что в юрте он один. Шамана не было. Выйдя из жилища, Газарчи обнаружил шамана на том пригорке, на котором сам сидел вечером. Баксы сидел, сложив ноги калачиком, и положив ладони на колени. Сидел совершенно неподвижно, лицом на восток. Следопыт мог бы поклясться, хотя ему отсюда не было видно, что старик полностью неподвижен, отрешен от этого мира. Самадхи, пришло на ум мудреное слово, выплывшее из странного и забытого прошлого следопыта. Шаман приготовился встречать первые лучи солнца, посланца Великого Тенгри. И Газарчи подошел к шаману и побоявшись того тревожить, присел чуть поодаль на сырую землю. Вот ведь странно… Днем кажется, что земля иссушена на нет, и нет в ней ни капли влаги. И ночь теплая и сухая, и лишь на рассвете как слезы земли выступает роса. И ощутимо холодает вокруг. Становится зябко и неуютно. Газарчи заерзал, сменил ноги, стараясь сесть поудобнее. Он хотел дождаться, когда шаман совершит утренний обряд очищением солнцем, и с ним можно будет поговорить. А солнце всходит так неторопливо, что следопыту нечем было себя занять… Присоединится к шаману и тоже по медитировать? Не хотелось. Но что делать, если приставать с расспросами к нему сейчас нельзя? И он постарался успокоиться и сидеть неподвижно. А для этого начал размеренно и глубоко дышать. Медленно – вдох, медленно – выдох. Сосредоточившись на дыхании, он и сам не заметил, как ушел зуд деятельности, сердце вошло в ритм с дыханием. И показавшийся раскаленный ободок солнца, следопыт наблюдал спокойно и отрешенно. Он буквально почувствовал, как ласково коснулись лица первые лучи, как оживает природа вокруг после ночной спячки. Ощущение времени пропало, наступило ощущение вечности. Когда время тянется, как кисель, и каждая прожитая минута наполнена деятельности и смысла. Мысли ушли, уступив место созерцанию окружающего мира. И следопыт не мог сказать, сколько прошло времени, когда солнце уже полностью вывалилось из-за горизонта, и шаман вдруг обратился к нему.