– Ну и дела! Ничего не понимаю…, - произнес я вслух, хотя кое-какие догадки меня посетили. Зря я это сказал. Неуместно и пугающе разнесся мой голос по болоту, придавленному туманом. Говорить и шуметь в этом месте не хотелось. А хотелось тихо и незаметно отсюда уйти, и чем дальше, тем лучше.

***

Время в пути шло незаметно. Как не хотелось Газарчи наверстать упущенные часы, что он валялся без памяти, но их было не вернуть. Как не хотелось следопыту идти по свежим следам нукеров, но именно по ним он шёл, поскольку не был уверен, что получится вернуться назад той же дорогой, что пришли, ведь вдоль реки теперь проклятые земли. Но он четко знал, что чем раньше он придет в аул Байрама, тем больше шансов спасти Сауле. И хотя сил не было, желудок настоятельно просил пищи, ноги просили пощады, всё тело ныло от побоев, и периодически кружилась голова и его подташнивало. Последствие сотрясения мозга – мимолетно определил следопыт приступы тошноты. В самом деле, не токсикоз же у него начался после проведенной ночи?

Но следопыт шёл и шёл, механически переставляя ноги и незаметно поглощая километр за километром, и до заката солнца, что удивительно, прошёл довольно большое расстояние. Вот так бывает медлительная гусеница обгладывающая зеленый листок, вроде только приползла, и ест неторопливо. Чуть отвлечёшься, глядь, а пол листка уже нет. Пару раз приходилось устраивать привал, чтобы мальчишка мог отдохнуть. Ертай никак не мог идти в том же темпе, что и следопыт. Он то забегал вперед, то плелся сзади, а в результате устал больше чем Газарчи. Сам Газарчи устал смертельно и на каждом привале, боялся, что не сможет подняться с земли. Откинувшись же, и распластавшись на земле, раскинув руки, он смотрел на воздушные белые облачка в пронзительно синем небе и мечтал. Ему хотелось стать птицей и полететь, полететь до любимой. И улететь вместе с ней далеко, далеко… Туда, где их никто и никогда не найдет. Туда, где нет боли и несправедливости, где нет зла, порожденного людьми. Но стоило ему только почувствовать, что ноги перестают гудеть, и отпускает судорога, стянувшая икры, как привал заканчивался и они поднимались в путь.

К вечеру зоркий взгляд Ертая заприметил впереди странное продолговатое темно-серое пятно, выделяющееся на фоне степи. Поначалу он принял серое пятно, за камень, но у камня возилась стая ворон, которые явно что-то там клевали. Следопыт заметил ворон чуть позже и посерел лицом, он догадался, что это и прибавил ходу. По мере приближения увидел, что догадка его подтвердилась. На земле был труп. Когда они подошли ближе, следопыт крикнул: Кыш! И замахал руками, прогоняя птиц. Тяжелые от пищи вороны взлетали с неохотой. Люди подошли и остановились, в полном молчании рассматривая останки того, кто недавно был человеком.

То, что человек умер не своей смертью, было понятно сразу. Он был распят на земле. Руки и ноги неизвестного были широко разведены в стороны и крепко привязаны к вбитым в землю колышкам, по-видимому, обломкам копья. Живот от грудины распорот. И то, что они издалека приняли за серое пятно, были вытащенные из живота и брошенные между ног несчастного кишки, перепачканные в пыли, которые и терзали вороны.

– Кто это?
– тихо, почти шепотом промолвил Ертай, - Кто мог такое сделать..?

Не дождавшись ответа от следопыта, мальчишка начал издавать пугающие звуки. Его стошнило. Газарчи же преодолев тот же позыв, и отвращение, стал изучать останки.

Покойный, несомненно, был жив перед казнью потому, что небольшая, но глубокая колотая рана от копья на плече причиной смерти быть не могла. Глаза и вообще над лицом потрудились птицы, поэтому точно сказать видел ли раньше этого человека, следопыт сказать затруднялся. А мог он сказать, что покойный был не простым степняком, а воином. Определить это было не сложно, на убитом был «Кобе» - панцирь, шитый из лепестков толстой чепрачной кожи, с войлочной подкладкой. Распарывая толстый панцирь, чтобы добраться до тела палачам здорово пришлось потрудиться…

В надежде опознать не имя, так хотя бы род погибшего, Газарчи запустил руку за шиворот к мертвецу и выудил на тонкой волосяной веревке серебряную пластину. На круглой пластинке размером с грецкий орех и толщиной в спичку был вычеканен знак - бесконечность, или перевернутая горизонтально цифра 8. Тамга рода Аргын.

Газарчи стало нехорошо, но не от приторно сладкого трупного запаха, которого не было. Покойник был свежий. А от того, что к роду Аргын принадлежал Байрам, и его люди, а значит, убитый мог быть одним из нукеров Байрама, которые увезли Сауле.

***

Я развернулся уже уходить, когда рация опять ожила и вместо привычных «пятый – я база» заговорила со мной знакомым голосом:

– Чего стоишь? Вали оттуда и побыстрее… Но прежде перепиши диапазон частоты с рации. Там сбоку табличка…

– Где?

– В Караганде! – грубо ответил голос, - На рации сбоку заводская бирка наклеена!

– Зачем? – спросил я, напряженно пытаясь опознать говорившего, - Ты кто?

– Не узнал? – усмехнулся знакомец, - Вот уж действительно, шизофрения… То записки сам себе писал, теперь сам с собой разговариваю… Некогда объясняться, времени нет у тебя. Поторопись…Ш-ш-ш! Кр-х-рх! Ш-ш-ш!

Голос пропал, и эфир огласили звуки помех. Я кинулся назад к УАЗику, передняя дверь не открывалась ни одна, пришлось лезть через гостеприимно распахнутую правую заднюю дверь. Перебравшись на водительское сиденье, нырнул головой под щиток приборов, выглядывая заветную табличку на брюхе рации. Так и есть 156,192 мегагерц. Записать… записать… Пальцем что ли? Или татуировку на лбу сделать? Мой «я» из прошлого или будущего меня несколько разозлил. Указания он дает, понимаешь! А объяснить не соизволил… Сказал бы, как повернешь налево – стреляй, там враг сидит, или через десять шагов на Восток от крайнего саксаула клад закопан. Ценной информации ноль. Неужели я на самом деле такой черствый и грубый? Или таким буду когда-то? Хм… Есть над чем поразмыслить.