— Ты хочешь сказать, что мне следует забыть ее?

— А ты сумеешь? — спросил отец. — Ты еще молод. На свете много женщин.

— Но не таких, как Уинетт! — страстно воскликнул Кедрин. — Я видел Эшривель. Мне казалось, что я желал ее. Но теперь… конечно, я слеп… что она в сравнении с Уинетт! Я помню, как она выглядит, отец. Как обе они выглядят… Уинетт лучше во всем!

— Может быть, ты просто лучше ее знаешь?

— Может быть. Но думаю, что дело не в этом.

— Вера — великая сила, — заметил Бедир.

— Да, — согласился Кедрин. — И я не знаю, что делать! Я боюсь открыться ей — потому что боюсь, что ее потеряю; но я потеряю ее, если буду молчать.

— Не будь она Сестрой, я бы посоветовал рассказать ей обо всем. Но она Сестра… Поэтому прояви терпение. Или откажись от нее сразу. Если сейчас ты заговоришь с ней о своих чувствах, ты потеряешь даже те шансы, которые у тебя есть. Правда, я не исключаю, что у тебя вообще нет шансов. И с этим надо смириться. Но пока советую подождать. Пусть события идут своим чередом. Но будь готов принять любой исход, каким бы он ни был.

— Но скоро мы уедем в Твердыню Кэйтина, — возразил Кедрин. — А оттуда — в Эстреван. Если Уинетт останется здесь, шансов у меня точно не будет.

— Может быть, Уинетт останется… — повторил Бедир. — А может быть, она поедет с нами в Священный Город.

— Я просил ее, но она ушла от ответа!

— Но не отказалась?

— Нет.

— Тогда жди, — заключил Бедир. — Всякая женщина — даже если она Сестра — склонна к неожиданным поступкам.

Глава вторая

Стальной ветер мчался по каньону Идре. Однако его порывы тщетно кромсали облачный покров; серое небо застыло, угрюмое и непроницаемое. Пики Лозинских гор терялись в мутной пелене, словно камень вплавился в облака. Темные и тяжелые нагромождения полуразбитых крепостных валов нависали над рекой, покрытой рябью, точно рубцами. Город, раскинувшийся у подножья крепости, казалось, съежился под порывами ветра. Ставни были плотно задвинуты. Ветер в клочья разрывал клубы дыма, поднимающегося из труб, и гнал их дальше, к югу. Отражая небо, Идре стала грязно-белесой, как зола. Вздуваясь, исходя пеной, ее пузырящиеся волны снова и снова бросались на дамбу, которая защищала прибрежные строения. Наступило время, когда лучше всего греться у огня за кубком хорошего вина и размышлять или вести неспешные разговоры. Время чинить кожи и упряжь, время готовиться к долгим дням лютой непогоды, пока вьюга будет выть и беситься за окнами.

Тепшен Лал тоже предпочел бы сидеть в тепле за закрытыми ставнями, у очага, чтобы рядом стояло подогретое с пряностями вино, и приводить в порядок боевое снаряжение. Несмотря на долгие годы, прожитые в Тамуре, уроженец востока так и не привык к суровости здешних зим. И каждый год в предчувствии холодов он с особенной болью снова и снова вспоминал о покинутой родине.

Он уже давно стал изгнанником. Его семья была перебита, за его голову назначено щедрое вознаграждение. Теперь Тепшен мог считать себя тамурцем в той же мере, что и бундакайцем. Но едва зима спускалась с вершин Лозинского хребта, у кьо начинали ныть все кости, и он с грустью вспоминал теплые зимы и мягкое лето своих родных мест. В этой стране, где он обрел пристанище и друзей, климат столь же суров и непредсказуем, как и местность. Он привык ко всему, но до сих пор при мысли о наступлении зимы у него возникало неприятное чувство.

Но он не имел обыкновения показывать свои чувства. Он был «кьо» — мастер клинка, воин и оружейник. Так бы никогда не назвали человека, который не способен при любых обстоятельствах сохранять самообладание. Для Тепшена Лала это стало привычным и естественным. Даже тени недовольства не появлялось на его желтоватом лице. Он лишь щурил миндалевидные глаза, защищаясь от укусов ледяного ветра, и кутался в отороченный мехом плащ. Перед ним по равнине маршировало войско. Лучники и меченосцы, воины с алебардами, всадники на лошадях… Они выстраивались ровными рядами и застывали в ожидании приказа. Казалось, они не замечают холода. Эти люди доверяли ему, в этом не могло быть никакого сомнения. Когда Бедир призвал свой народ встать на защиту Королевств, на зов явились все способные носить оружие. Теперь Бедир поручил армию заботам кьо, и воины Тамура без лишних слов признали выходца из далекой страны своим командиром. Тепшен гордился этим. Конечно, ему почти не довелось участвовать в сражениях: он прибыл уже после того, как был убит вождь Орды. Впрочем, стоило ли сожалеть? Куда важнее было другое: и Кедрину, и Бедиру несмотря на ранения, ничто не угрожало. И все же… он был кьо и бундакаец. Он предпочитал настоящую битву, а ему осталось отбивать вылазки полностью разбитой армии.

Тепшен прочистил горло, поправил умащенную косицу и сделал замершим в ожидании воинам знак разойтись.

Строй рассыпался на глазах. Воины двигались с быстротой, отработанной долгими тренировками. Тут же перестроившись, они рядами возвращались к палаткам, которые покрывали равнину, точно разноцветные грибы. Хорошо, подумал Тепшен. Ему вспомнились кешские всадники, с шумом и грохотом летавшие по увядшей траве, и грозные с виду галичане, у которых не хватало духу не сетовать на холод. Последние Лалу особенно не нравились — слишком мягкотелы. Горячие порывистые всадники из Кеша вызывали у него куда больше симпатии. Впрочем… каждый хорош по-своему. Они разбили варваров. Теперь на вождей Орды наверняка произведет впечатление их щедрость — так предложил Кедрин. Губы кьо тронула почти неуловимая улыбка. Как все-таки различаются нравы! В Бундакае, у него на родине, никому и в голову не пришло бы говорить о милосердии или затевать переговоры. Переговоры можно вести с союзниками, но только между кланами одного статуса, а не с патлатыми дикарями. В Бундакае война бы закончилась ритуальной казнью побежденных вождей и их сыновей, а если бы кто-то попытался возражать, пригрозили бы массовым истреблением. Но Тепшен видел мудрость в решении Кедрина… и сам себе удивлялся: как глубоко он сжился с обычаями Королевств!

Кедрин… Кьо повернул лошадь и, стукнув пятками по бокам, пустил ее в легкий галоп. Он направлялся к Высокой Крепости. Слепота юноши «вонзала нож печали в его душу», как сказали бы на родине Тепшена. Кедрин стал ему сыном. Видя его страдания, кьо снова и снова испытывал боль — а Сестры, похоже, не способны вернуть ему зрение.

Тепшен Лал не был последователем Кирье. Он принял путь Тамура, но не путь Госпожи. Он просто не мог представить себе, как женщина может указывать путь. Конечно, Община Сестер обладала полезными познаниями в лечении и ясновидении, но Тепшен не видел в этом ничего божественного. Если в Эстреване смогут найти способ излечить Кедрина от слепоты, это случится благодаря хорошим лекарствам или хирургическим инструментам, а не молитвам. Между тем, увечье Кедрина было не просто несчастьем, но и создавало серьезные проблемы. Кедрин честно исполнил свой долг, он проявил себя настоящим воином и заслуживает должной награды. Разумеется, лучшей наградой — если бы Кедрин мог что-то решать — была бы женитьба на Сестре Уинетт. В этом ему было отказано. Но из-за чего? Из-за обета безбрачия, который считается обязательным для Сестер! С точки зрения Тепшена, это было просто глупостью. Они с Кедрином были бы прекрасной парой. Конечно, бледно-золотые волосы и большие голубые глаза не соответствовали канонам красоты, принятым на родине Тепшена, — но, по крайней мере, происхождение ее безупречно. Она как раз в том возрасте, когда можно вынашивать и рожать детей. От взгляда Тепшена не укрылись взгляды, которые она бросала на юного тамурского принца, когда была уверена, что никто не наблюдает за ней… а уж чувства Кедрина видны как на ладони. И вот из-за превратного толкования понятий о преданности и служении, которые почему-то связали с целомудрием, они лишают себя того, чего так страстно желают… Просто нелепо. Но сколь бы нелепым ни представлялось это препятствие, оно оставалось непреодолимым и причиняло не меньше горя, чем слепота. Будь они в Бундакае, король Дарр просто объявил бы Уинетт свободной от обета и отдал Кедрину, а женщина, исполняя свой долг, приняла бы замужество с благодарностью.

Но здесь не Бундакай. И Кедрин страдает от двойной боли. А Уинетт, несомненно, разрывается между долгом и желанием. Кьо невесело усмехнулся своим мыслям. Лучше уж Кедрину оставить эту женщину тут, в Высокой Крепости, и уехать в Эстреван — есть надежда справиться хотя бы с одной бедой. Или пусть найдет какую-нибудь наемную дарительницу наслаждений… Так или иначе, ему стоит забыть Уинетт, и чем скорее, тем лучше. Но скорее не получалось. План переговоров, предложенный Кедрином, подразумевает довольно длительное пребывание в Крепости, а значит, и в обществе Сестры Уинетт. Тем более тяжелым будет расставание, когда придет время.