Он смотрел на обагренные неоном и запятнанные зеленью неона лица, каждое из которых могло быть отчеканено на монете — как символ денег и, думая о том, что все они умрут мученической смертью от тысячи и одного наслаждения, заплатив за каждое — и за отсутствие каждого из них. Он думал о том, что Содом и Гоморра будут возникать снова и снова, что даже Господь не может справиться с неутолимой жаждой че- ловеков — платить, и что человек, чье лицо отчеканено на монете — платит и за грехи Господа.

Он ехал через ад, легко лавируя в потоке машин — и верил в Бога, верил пророкам — и ненавидел их всех, не имея сил ненавидеть человечество.

На выезде из города его встретили два усиленных стальными щитами «УАЗа» сопровождения — здесь время «мерседесов» заканчивалось.

Пост горел. Этот пост называли — блокпостом, но на самом деле он ничего не блокировал. Он находился на пересечении трех дорог, но по этим дорогам никто не ездил, кроме армейских колонн, местные жители предпочитали пробираться полями и проселками. Атака была основана на точном расчете времени и сил противника. Пост был расположен всего в двенадцати километрах на юг от охраняемой зоны аэродрома, и охраняемой, как зеница ока — аэродром являлся главным транспортным терминалом оккупационных войск. Но там не было места ни для одного боевого вертолета — инфраструктура предприятия и так работала с большой перегрузкой, принимая как военные, так и гражданские транспорты, одновременно являясь и базой для эскадрильи стратегических бомбардировщиков. Отдельные машины, которые могли находиться там или в радиусе 40 км от точки атаки, не были штурмовыми, находились в распоряжений отдельных чиновников и не могли быть использованы для контратаки. Ближайшее же подразделение, имевшее в своем составе боевые вертолеты, находилось в 42 км от поста. При скорости в 300 км/час и 5 км/мин., при благоприятных погодных условиях и нормальной видимости вертолеты могли достичь цели за 8,4 минуты — с момента вылета, а не с момента получения приказа. Вблизи поста и поперек вероятного направления вертолетной атаки проходила линия высоковольтной передачи, что затрудняло маневр — особенно в сумерках или в темноте. Наземный подход со стороны аэропорта легко блокировался — на дороге был автомобильный мост. Со стороны города любое дислоцированное там подразделение не могло преодолеть расстояние в 25 км намного ранее, чем за 16 минут, даже двигаясь со скоростью до 100 км/час, что являлось пределом для бронетехники. Третья дорога — на юг — была свободна от миротворцев на протяжении 70 км, этот отрезок контролировался никчемной местной полицией, и его можно было не принимать в расчет там, где счет шел на минуты.

Но кроме дорог существовало еще и бездорожье, а кроме воздушного пространства существовало еще и урбанизированное пространство, забитое полувымершими поселками, сдохшими предприятиями и свалками вперемешку с лоскутами то ли полей, то ли огородов, купами больных деревьев, терриконами, изрезанное во всех направлениях загаженными речушками и балками. Это была — Зона, здесь даже ворона не могла высмотреть себе поживу, если не была местной, здесь ориентировалась только крыса, выросшая в этом мусорнике. А в этой зоне, примыкавшей к посту с востока, можно было укрыться от наблюдения сверху и, зная ходы, выйти из десятикилометровой зоны прочесывания за двадцать минут — если использовать лошадей. Пост был атакован в сумерках, при низкой облачности и сильном боковом ветре — вертолеты прибыли не через 8, а через 24 минуты. Машины поднятой по тревоге охраны аэродрома сразу встали у взорванного моста — в семи километрах от места событий. Войска из города не прибыли вообще — руководство посчитало, что вертолетного десанта вполне достаточно. Один из вертолетов разбился, зацепившись за высоковольтную опору. Остальные, высадив десант, веером ринулись на перехват — но лошади уже четыре минуты уносили всадников, вне пределов видимости того звена, которое полетело в правильном направлении. В воздухе над аэродромом что-то вспыхнуло. Опускалась ночь. Когда, оставшиеся в живых десантники, приблизились к форту, там ничего уже не было слышно, кроме треска огня. На них уставились одиннадцать голов, насаженных на колья, воткнутые в землю, в носу у каждой висел жетон с личным номером. Сильно воняло паленым мясом. Горело одиннадцать сваленных в кучу тел, обезглавленных и политых бензином.

Получив сигнал, охранники из аэропорта развернулись и помчались назад. Но их помощь была уже не нужна. Не нужна была и помощь медиков — никого не осталось в живых в обломках «боинга», рухнувшего в окрестностях аэродрома, не дотянув до посадочной полосы. А в двух километрах от охраняемой зоны аэродрома догорал в посадке «газ» с надписью «аварийная» на борту и трубой от использованной ракеты внутри, а сумасшедшие кони, пренебрегая правилами игры, уносили всадников через шахматную доску полей, насквозь пронизывая ограничительные линии лесопосадок. Глава 32

– Я их не люблю, — сказал он.

– За что? — спросил Большой Бум.

Они сидели в павильоне во дворе усадьбы и пили великолепный кальвадос, почти черный от выдержки в настоящей дубовой бочке, не чокаясь и закусывая его салом с хлебом.

– А ни за что, — ответил он. — Я мог бы привести тысячу причин и аргументировать их очень логично. Но формальная логика не имеет никакого смысла на войне. В счет идет только результат. А результат определяется количеством ума и количеством злости, которое ты в него вкладываешь.

– Ум — это и есть логика, — возразил Бум.

– Ничего подобного. Логика ограничивает ум. А то, что большинство людей называет умом — это просто хорошо подвешенный язык.

– Неправильно говорите, — Бум смущенно ухмыльнулся и потер подбородок, ему было неудобно возражать начальству, но он был честен от природы и притом, странное дело, совсем не глуп.

– Неправильно? Разве мы не правильно рассчитали атаку на блокпост? Но мы погнали лошадей, когда можно было и не гнать, и Макс свернул себе шею оттого, что лошадь попала ногой в кротовину, которая могла там оказаться в любом случае.

– Это случайность.

– Конечно, случайность. Вся наша жизнь — случайность. Нам кажется, что мы ограничиваем случай, поверяя ее логикой, но это самообман. Мы просто перенаправляем вектор случая в сторону, где уже не можем ничего предвидеть — ногой в кротовину.

– Нельзя не планировать операции.

– Нельзя. Нельзя не думать. Нельзя не жить. Но жизнь работает не по законам нашего думания, вот в чем дело. Мы ищем потерянные часы под фонарем. Находим, если они там есть. И не находим, если их там нет — но продолжаем искать. Это и есть процесс логического мышления - всегда искать под фонарем.

– Фонарь, что ли, разбить? — ухмыльнулся Бум и плеснул себе в рюмку.

– Тогда ты или ослепнешь, или научишься видеть в темноте.

– Я уже видел, как вы двигаетесь в темноте, — серьезно сказал Бум. — Очень впечатляет. Мы бы налетели на тех желто-синих баранов и заплатили жизнью, если бы вы не унюхали их с расстояния в пятьсот метров. Откуда они взялись, гады? Что они там вообще делали?

– Они перегружали ящики из одной машины в другую, ты что, не видел?

– Нет. Мне бы ваше зрение. Этому можно научиться?