Шрифт:
– Это сложно на 25 тысяч долларов.
– За обе?
– За штуку.
– Дорого.
– Все дорожает.
– Ладно, — лысый извлек из внутреннего кармана плотный конверт и пустил его по зеркальной поверхности стола. Визави поймал конверт и ухмыльнулся, быстро пересчитав деньги.
– Вы знали цену.
– Если бы я не знал цен, то не играл бы в эти игры, — джентльмен встал.
Средний человек поднялся вслед за ним, опуская конверт в карман вместе с зажигалкой.
– Вам доставить?
– Сам заберу.
Глава 30
– Они совсем оборзели! — седовласый мужчина в железных очках разздраженно раздавил в пепельнице окурок. — Они уже внаглую делят наше имущество!
В бункере собралось семь человек, табачный дым плавал в конусе света, падающем на круглый стол из-под жестяного колпака висячей лампы, углы тонули во мраке.
Обсуждался вопрос о прибытии польской делегации для участия в торгах, устроенных местным правительством под эгидой оккупационных властей. Продавался, на этот раз, металлургический завод и было известно, что поляки уже дали солидную взятку.
– Замочить бы этих поляков, — задумчиво сказал худой и длинноволосый молодой человек с кокаиновыми глазами.
– Как? — спросил толстый и бритоголовый молодой человек. — Их же возят туда-сюда американцы.
– Их русские возят, — возразил мужчина средних лет в потрепанной ковбойке и с трубкой в руке. — Американцы охраняют аэродром. А прилетают поляки на российском «Боинге».
– Да какая разница, на чем они прилетают, — раздраженно вступил верзила в форме сил самообороны. — На аэродром не пробиться, с аэродрома их повезут под охраной в «Викторию», а там — крепость.
– Если поляки наложат лапу на завод, — ухмыльнулся седовласый, в очках, человеку с трубкой, — они угробят твою шахту, они захотят покупать уголь сами у себя.
– А если угробить поляков, то другим станет неповадно, — сказал бородач в черной тюбетейке. — Тем более, что сюда прибывают хозяева, а не менеджеры.
– Тем более, что в конце концов, — воспрянул молодой человек с кокаиновыми глазами. — Вон проклятых оккупантов!
Повисла скептическая тишина.
– Я могу снять проблему, — почти незаинтересованно сказал лысый джантельмен.
– Как?! — очень заинтересовался седовласый.
– Это мое дело.
– Ну-у, — протянул человек с трубкой, — если за это дело возьмется человек со стороны…
– Он же не просто так возьмется, — ухмыльнулся бородач.
– Конечно, конечно, — покивал человек с трубкой.
– Что вам для этого надо? — вмешался седовласый.
– Тип машины, бортовой номер, время и место вылета, время и место прибытия.
– Это все? — спросил седовласый.
– Нет, не все. Но и этого — очень немало. Вы можете дать мне такие сведения?
– Сможем, — сказал человек в форме.
– Что еще? — спросил человек с трубкой. Лысый ястреб ухмыльнулся.
– Пятьсот тысяч евро. Пятьдесят — вперед.
– Вы что? — седовласый нахмурился. — Мы боремся за свободу родины.
– Да брось ты! — махнул трубкой человек с трубкой. — Сумма немаленькая, надо посоветоваться, — он обвел взглядом присутствующих.
– Зачем вам столько денег? — удивился толстый молодой человек.
– У меня большая семья, — лысый ястреб оскалился, — и большие траты. Если цена вас не устраивает — всегда можно поискать кого-то другого.
– Никто не говорил, что цена не устраивает! — повысил голос человек с трубкой. — Но решение должны принимать все, и в тратах должны участвовать все. Я «за», — он твердо посмотрел на толстого молодого человека. Тот покряхтел и кивнул:
– Ну, если поровну — я согласен.
За ним, по очереди, наклонили головы все. Седовласый — тоже.
– Но имейте ввиду… — начал было он, подняв голову.
– Да он и сам все знает, — ухмыльнулся бородач.
Выйдя из бункера, лысый ястреб сел в машину и поехал через центр — так было намного безопасней, чем красться по окраинам. В центре он мог опасаться только иностранных оккупантов, от которых хранил надежный аусвайс, а на окраинах его не охранил бы ни Бог, ни черт от родного брата.
Он ехал по главной улице города, поглядывая на его неоновую похоть, и размышлял о том, что еще лет десять назад с удовольствием поразмышлял бы о том, что хорошо бы уронить «боинг» или два «боинга» на головы этих свиней. Но сейчас он был уже очень далек от такого ребячества. Теперь-то он знал, что ликующих нет, что улыбка и гримаса боли — одно и то же, и что лучший способ наказать любого урода — это позволить ему домучиться до конца. Он разучился ненавидеть, его уже не поражала собственная мизантропия, и даже тошноты не было. Со времен Авраама и Иакова не было пророка, который не обличал бы людей и человечество. Со времен Будды, Пифагора и Лао-Цзы не было мудреца, который не смеялся бы над человечеством и не презирал его. Такое количество умников само по себе было — маленьким человечеством, и кто он был такой, чтобы испытывать тошноту или считать себя мизантропом?