Таня помолчала.

– У меня нет выбора?

– Ты можешь отказаться.

– А у них есть выбор?

– Ты сделаешь выбор за них. И примешь на себя ответственность.

Таня сверкнула глазами, отбросив с лица седую прядь.

– Ты угрожаешь мне?

– Волос не упадет с твоей головы. Но ты отвечаешь их головами за свой выбор.

– Зачем тебе нужна эта вещь?

– А я не знаю! — он расхохотался. — Я только знаю, что это шанс не быть подопытной крысой, а самому ставить эксперименты.

– И этот шанс стоит жизни целого племени?

– Ничья жизнь ничего не стоит без такого шанса! — крикнул он. — Мы живем сегодня, чтобы умереть завтра, и все наши сегодня и завтра нанизаны, как на стержень, на этот шанс. Мы живем, мы боремся, мы грызем друг друга насмерть. Но стоит подняться в воздух одному бомбардировщику, - он вскочил на ноги и взмахнул рукой, — и от всей этой местности ничего не останется, даже червей в земле. И это сделает один-единственный выбля- док, просто щелкнув пальцами, — он снова сел, остывая. — Я согласен склонить голову перед Богом, но я не могу склонить голову перед выблядком.

– А ты уверен, что…

– Нет, не уверен, — ухмыльнулся он. — Я не уверен, что Бог — не вы- блядок. Такой же, каким я являюсь сейчас по отношению к тебе. Но если бы Бог не вбивал меня в землю ударами по башке — я бы не научился выпрямляться.

– Цыгане не нуждаются в чувстве собственного достоинства, — усмехнулась Таня. — Им достаточно золота.

– Не достаточно. Вынь из любого человека стержень, то, что он почитает за собственное достоинство — и человек рассыплется, как куча мусора. Что пользы тебе в богатствах земных, если жизнь свою потеряешь?

Таня посмотрела на него долгим и внимательным взглядом, потом кивнула.

– Хорошо. Я привезу тебе эту штуку. Я сама поеду. Он тихо рассмеялся.

– Ты старая лиса. Ты хочешь подсунуть мне свою голову в залог? Таня расхохоталась

– Но у меня же больше ничего нет, — она чисто цыганским жестом хлопнула себя между ног, — кроме моего достоинства!

Через несколько часов они сидели друг напротив друга в жарко протопленной бане. Таня несколько отяжелела в последние годы, в ее черных волосах появились длинные седые пряди, но это красило ее, и она все еще продолжала оставаться роскошной женщиной. Он подумал, что и в старости она будет очень красивой старухой.

– Почему ты не хочешь привезти эту вещь сам, — спросила Таня, - если она такая ценная?

– Потому, что она слишком ценная, чтобы рисковать по-дилетантски. Я хочу, чтобы она прошла проверенным, надежным каналом.

– Я так понимаю, что ее нельзя перемещать по транспортным линиям?

– Нельзя. На телеге, на горбу, полем, лесом — как угодно. Но она не должна проходить через точки, где может оказаться радиометрический контроль.

– Она что, радиоактивная?

– Не то, чтобы радиоактивная. Но там есть плутониевая батарея, и спать на ней не рекомендуется.

– Ты уже заплатил за эту дрянь?

– Нет. Ты заплатишь. Я дам тебе деньги и явку, все остальное — на тебе.

– Ты дашь деньги, я заплачу — кто-то умрет, — усмехнулась Таня.

– Так работает каждый гребаный пистолет и каждый гребаный бакс в этом мире, — сказал он.

– На том «боинге» был российский триколор, — заметила Таня.

– А не надо делать бизнес на чужой беде. Впрочем, они умудряются сделать бизнес и на своей собственной, каждая пуля, которую чеченцы всадили в башку русского солдата, сделана в России.

– В том самолете вообще не было солдат.

– Ну и что? Бомбы делают не солдаты, их делают люди, которым надо кормить свои семьи. А чтобы их семьи могли кушать — чья-то семья должна умереть под бомбами. А чтобы бомбы полетели, какой-то политик в смокинге подписывает указ. Все виновны. Но когда их детей бомба достает по дороге в школу — они начинают кричать про терроризм. Да, это терроризм. А кормить своих детей хлебом из чужой крови — это не терроризм? Нет невиновных, и каждая бомба попадает в цель. Этот проклятый игорный автомат, Таня, устроен так, что всегда приносит доход владельцу - кто бы ни дернул за ручку. Человек — дурак. Он будет дергать и дергать за ручку, надеясь выиграть миллион и принося доход владельцу, пока проклятая машина не сломается. Я — песок в машине. Я не надеюсь на выигрыш и не участвую в доходах. Я ни в чем не заинтересован и не нуждаюсь ни в каких идеологических оправданиях — я просто хочу ее сломать.

– Но ты же хочешь этого по какой-то причине, — усмехнулась Таня.

– Единственная причина — это моя всеобщая, всеохватывающая, слепящая ненависть к машине. Я — живой. Иногда у меня такое чувство, что я единственный живой человек на планете.

– Ты сумасшедший.

– Я сумасшедший.

– У тебя психология джахида.

– Я родился с поясом джахида. И прожив такую жизнь, какую я прожил — уже не нуждаюсь в том, чтобы корчить из себя нормального. Я выпрямился.

— Мы знакомы с тобой уже двадцать лет. И все это время я хотела тебя. И всегда боялась. Ты меченый, ты сам — как бомба. Но сейчас у меня есть предчувствие. Скоро бомба взорвется, — Таня встала, широко раздвинув ноги, ее тело блестело от пота, она подняла руки и собрала черно-белые волосы на затылке, ее груди напряглись. — Я хочу тебя сейчас. Давай сделаем это.