Конторович Александр Сергеевич
Шрифт:
– Да че ты несешь-то! – не унимается дед. – Ай со мной спорить станешь?! Дык я-то постарше тебя буду и знаю больше!
– Прости, Ерофеич… – Петрищеву уже трудно говорить. – Но я чую…
Дед замолкает, обреченно машет рукой и выходит во двор. Садится на бревно и свертывает самокрутку. Он что-то ворчит себе под нос, но никто из нас не разбирает этих слов.
Сборы не заняли много времени. Да и что было собирать-то? Винтовка и патроны при себе, копченое мясо, завернутое в листья лопуха, убрано в вещмешок. Носилки для Петрищева быстро соорудили из вырубленных в лесу жердей и плащ-палатки.
Вот и все.
Прощаюсь с ребятами, мы обнимаемся, хлопаем друг друга по плечам.
По умолчанию четверо из нас тащат носилки с Виктором. Один идет впереди, а последний топает сзади. Никакого другого варианта построения тут не придумать.
До границы болота нас провожает Ерофеич. Он мрачен и молчалив. Только выйдя на сушу, он подходит к Петрищеву и берет его за руку.
– Ну… прощевай, Витя. Не свидимся мы с тобою, должно, больше-то.
– И ты, дед, прощай. Спасибо тебе – от всех нас спасибо!
– Да ладно! – машет рукою Ерофеич. – Что ж тут такого, особенного?
И мы уходим. Медленно пересекаем поляну и скрываемся в подлеске. Идти теперь можно только так…
Проводив глазами уходящую группу, дед устало присел на пенек. Вот и еще двое ушли… а сколько их еще будет?
Он достал кисет, свернул самокрутку. Легкий дымок поднялся к нависавшим над ним еловым лапам. Надо передохнуть. До кордона еще путь неблизкий, а ноги… они уже не те, что были когда-то. Посидев еще минут двадцать, он поднялся. Забросил за спину полупустой мешок и привычно свернул на знакомую тропу.
И не заметил, как в паре десятков метров за ним сверкнули из-под нависших веток чьи-то внимательные глаза…
заместителю военного коменданта
района майору фон Крамеру
Докладываю вам, что 18.07.1942 г. при проведении поисковых мероприятий нами был задержан местный житель – Огарков Павел Ерофеич, 1870 г. р. При советской власти он служил лесником и хорошо ориентируется в окружающих лесах. По полученной нами информации, он являлся тем самым лицом, к которому для получения информации и направлялась группа партизан из отряда «Мстители».
На допросе Огарков отказался отвечать на вопросы. После применения мер форсированного воздействия показал, что к нему в мае текущего года действительно обратился ранее незнакомый командир Красной армии и попросил принять на лечение двух своих раненых солдат. Огарков эту просьбу выполнил, разместив солдат на острове посредине болота, где и ухаживал за ними до настоящего времени. Сообщить об этом в комендатуру не захотел, проявив тем самым враждебное отношение к германской армии. 17.07.1942 г. к нему явилась группа вооруженных людей и потребовала обоих раненых, которых Огарков им выдал. Один из раненых еще не мог ходить и находился в тяжелом состоянии. Но пришедших это не смутило, и они забрали его с собой на носилках. О чем разговаривали между собою пришедшие и раненые – неизвестно, он находился в стороне от места разговора. Слов не слышал, и содержимое разговора ему неизвестно. Со слов Огаркова, оба раненых – обычные бойцы Красной армии. Офицеров среди них не было. Никаких бумаг и прочих вещей при них не имелось.
Будучи допрошен относительно местонахождения острова, согласился его показать и 19.07.1942 г., в сопровождении группы солдат под командованием унтер-офицера Апфельбаума, был доставлен в лес.
Углубившись в болото, Огарков потребовал, чтобы все сопровождающие его солдаты не приближались друг к другу ближе пяти метров, пояснив это слабостью почвы. Сам же, в сопровождении ефрейтора Лонзера, к которому он был прикован наручниками за правую руку, пошел вперед, указывая направление движения всем остальным. Пройдя таким образом около двухсот метров, Огарков, ударив свободной рукою ефрейтора, увлек его за собою в болото, где они оба почти тотчас же провалились в трясину больше чем по грудь. Все попытки спасти ефрейтора успехом не увенчались, и он, вместе с прикованным к нему Огарковым, утонул. С большим трудом, пользуясь оставленными на деревьях и кустах метками, группа выбралась на твердую землю. Обнаружить остров не удалось.
Исходя из полученной информации, можно сделать вывод о том, что уходящая группа уносит с собою раненого, который располагает сведениями о местонахождении тайника, сделанного погибшим командиром разведывательно-диверсионной группы русских. Мною дано указание при первой же возможности бесшумно изъять одного из партизан для подтверждения или опровержения этих данных.
Обер-лейтенант Хельмут РашкеВот уже третий день мы идем по лесу. Все уже вымотались и устали, настроение неважное, если не сказать больше. Вчера исчез Пашка Ломакин – тот самый вихрастый парень. Он с момента нашей встречи на острове проникся ко мне каким-то нездоровым чувством. Видать, не мог простить своей оплошности. Все мои попытки найти с ним общий язык ничем не увенчались, он по-прежнему недружелюбно на меня косился. В какой-то момент удалось застать его за тем, как он расспрашивал обо мне Петрищева. Увидев, что я подхожу, он быстро свернул разговор и отошел к кустам. Ну вот скажите на милость, чем я не потрафил ему? Тем, что в болото упасть не дал?
Утром твердо решаю переговорить с ним в присутствии командира группы – уж от него-то он увиливать не станет!
В очередной раз сменив носильщика, замечаю, как Ломакин отстает от нас: его очередь идти в арьергарде. Он скрывается за кустами… и все. Больше мы его так и не увидели. Отойдя на километр, командир, почуяв неладное, приказал оставить носилки под охраной двух бойцов, а все остальные, в том числе и я, потопали по своим следам – искать Пашку. Ага, с таким же успехом мы могли попробовать спилить дуб перочинным ножом – это даже вышло бы скорее.
Никаких следов Ломакина мы так и не нашли, он словно растворился в воздухе. Пробовали даже его окликать – толку чуть. Никаких разумных объяснений этому не нашли. Я дипломатично помалкивал, не желая встревать со своими домыслами. А в душе понемногу стало зреть какое-то нехорошее предчувствие. Не могу сказать точно, что именно, но какую-то задницу я ощущал. Видимо, мои мысли каким-то непостижимым образом передались и Виктору – на привале он подозвал меня поближе.
– Как ты? – спрашиваю его, усаживаясь на песок рядом. А винтовку кладу так, чтобы при необходимости стрелять прямо из этой позиции.
– Нервничаешь? – кивком указывает на нее Петрищев.
– А ты? Ломакин непонятно куда и как пропал… да и вообще…
– Ты тоже что-то такое чуешь?
– Ну да, – не кочевряжусь и сразу соглашаюсь с ним. – Нехорошее чувство. Как тебе сказать… словно ночью по улице идешь, кругом свет, фонари – и все меня видят. И я, светом этим ослепленный, толком ничего и разглядеть-то не могу! А чую, что кто-то смотрит на меня, недобро так…
– Да… ты вот что… Гранату мне дай, у тебя в вещмешке есть, я видел.