– Э-э-э… служить начал в сорок первом. После училища, последнее звание получено три месяца назад. Его документы удалось найти.

– А подобный фокус с засадой применяли финны! Во время «зимней войны». Вы это знали? – ехидно прищурился хозяин кабинета.

– Нет, герр майор.

– Откуда же это мог знать русский офицер, который в то время в армии еще не служил? И еще. Судя по атаке диверсантов на склад, в тот момент ими командовал кто-то другой. Возможно, именно тот самый старший лейтенант! Вам это не приходило в голову?

– Я думал об этом.

– И ничего мне не сказали?! Почему? – картинно удивился хозяин кабинета.

– Э-э-э… я не думал, что это так важно…

– Не думали? А напрасно, мой друг! Надо было думать! Не знаете ответа – спросите у тех, кто старше вас!

Майор достал из ящика стола пачку сигарет, закурил и без всякого перехода спросил:

– Что показал пленный русский?

– Они не смогли передать информацию, полученную от Хильгера: сломалась рация. И их командир где-то спрятал портфель полковника. Найти его нам не удалось. Возможно, он действительно сгорел…

– Что еще? – Майор сделал пометку в своем блокноте.

– Было два отряда. Засадой и нападением на Ройтермана командовал командир второго. Его ранило, и старший лейтенант распорядился оставить его и нескольких других раненых у каких-то крестьян…

– У каких?

– Пленный этого не знал, – развел руками обер-лейтенант.

– И поэтому вы его пристрелили… да… Пейте кофе, он остынет.

– Что теперь будет, герр майор?

– С кем? С вами? Или с этими русскими?

– Ну…

– Представление на вас я подпишу. Правда, не сейчас… А вот лечь в госпиталь и тем самым увильнуть от исполнения своих обязанностей командира – не дам! У вас еще остались люди. Осталась и задача, поставленная мной. Будьте любезны ее выполнить! Тогда и вернемся к вопросу о Железном кресте…

Где-то в глухом лесу. Июль, 1942 г.

– Ну что, головорез, набегался? – Ерофеич стоит у забора и, опираясь на палку, смотрит на меня из-под кустистых бровей. Он не одобряет моих пробежек по лесу, считает, что таким образом я только оттягиваю процесс выздоровления. А что я могу поделать, если чувствую, что мои мышцы понемногу слабеют? Лежание в доме мало способствует тому, чтобы они окрепли.

Что до прочих раненых, то они безропотно выполняют все указания старого лесника. Сказано лежать – лежат. Ходить – ходят. Понемногу выправляются, это да. Наверное, я и сам поступил бы так же, но жажда деятельности меня буквально распирает. А ведь пролежал я ничуть не меньше прочих! И, в отличие от них, вообще безмолвно и безгласно.

Взрывом меня шарахнуло о камень, и многострадальная голова в очередной раз отключилась. Впрочем, этим не ограничилось – осколки посекли еще и грудь. Слава богу, неглубоко. К тому моменту, когда я открыл глаза и начал что-то соображать, эти раны уже затянулись. И вставать с кровати было почти не больно. Хотя ноги и руки – те почти одеревенели.

Чем нас лечит старый дед, известно только ему одному. Бинты использует наши. Стирает их и развешивает на просушку. А все прочее – исключительно травы да коренья. Горькие – просто атас какой-то! Зубы сводит почти до скрежета. Но эти отвары действуют, и мы понемногу приходим в форму. Впрочем, я в нее прибегаю. И еще, кроме этого, вылезаю во двор и со всей дури луплю ногами и руками по толстому бревну.

Больно сначала было… слов нет! Но моя хитро вывернутая память подсказывает, что что-то в этом роде я когда-то уже делал. А раз так – будем вспоминать…

Благо вспомнить надо многое.

Нет, имя-отчество вспоминать нет необходимости. Мои бумаги целы, и Ерофеич их мне отдал сразу же, как я стал что-то соображать. Поэтому в данном вопросе проблем не было. Но вот как объяснить окружающим то, что я помню только последние два месяца из своей жизни, – это вопрос! Для всех, кроме нашего лешего-лекаря.

– И не так еще быват… – пожимает он плечом, что-то перетирая в ступке. – У нас в шашнадцатом годе германский снаряд аккурат в офицерский блиндаж угодил. Всех разом положило, окромя ротного. Так он даром что живой – враз память потерял. И что интересно! Себя помнил, солдат всех – тоже не забыл. И все! Боле – ни хрена. Ни батальонного не узнавал, ни полкового командира не признал – как отрезало!

– И что с ним дальше стало? – интересуется любопытный Леон Кочарян. Ему хуже всех – вставать не может, нога еще не до конца зажила. Деятельный и активный по натуре, Леон очень тяготится тем, что прикован к постели, вот он и изводит всех своими вопросами, компенсируя словесной активностью свою вынужденную неподвижность.

– Что-что… воевал, как все. С этим-то у него вопросов не было! Три месяца так и прожил. Ну а потом, как в очередную атаку пошли, его немец-то и подстрелил…

– Ну ты, дед, меня и порадовал! – возмущенно фыркаю в ответ. – И так уж не совсем здоров, так ты меня еще и подобным будущим стращаешь!