Шрифт:
МАЛОРОССИЙСКАЯ ПЕСНЯ
* * *
Богу молиться об этом грешно. Книжки об этом печатать смешно. Что с этим все-таки делать? Жил же без этого – и ничего, без дорогого лица твоего и уж тем паче без тела. Что посоветуешь, милый дружок? Милый дружок, как обычно, – молчок. Правильно, что уж тут скажешь. Сам заварил и расхлебывай сам, кто ж поднесет к твоим детским губам эту прогорклую кашу! Жил, не тужил же, и вот тебе раз! — по уши в этом блаженстве увяз, мухою в липком варенье. Сладко, и тяжко, и выхода нет. Что-то уж слишком мне мил белый свет из-за тебя, без сомненья! Сердце скрепя и зубами скрипя, что же я все же хочу от тебя, от европеянки нежной? К сердцу прижать или к черту послать? Юбку задрать, завалить на кровать? Это неплохо, конечно. Но я ведь знаю, что даже тогда мне от тоски по тебе никуда не убежать, дорогая! Тут ведь вопрос не вполне половой — метафизический! – Боже ты мой, что я такое болтаю?!. Просто я очень скучаю. * * *
Я Вас любил. Люблю. И буду впредь. Не дай Вам бог любимой быть другими! Не дай боже! – как угрожает дед испуганным салагам. Жаль, что с ними у Вас немного общего – пугать Вас бесполезно, а сердить опасно. Мне остается терпеливо ждать, когда ж Вам наконец-то станет ясно, что я люблю Вас так, мой юный друг, как сорок тысяч Гамлетов, как сотни Отелл (или Отеллов?), внидя вдруг в Господний свет и морок преисподней. И разуму, и вкусу вопреки, наперекор Умберто Эко снова я к Вам пишу нелепые стихи — все про любовь, а «о пизде ни слова» — как говорил все тот же злобный дед назад лет двадцать пять в казарме нашей. Я был уже законченный поэт, а Вы, Наташа… и подумать страшно. Все безнадежно. И, наверно, зря я клялся никому не дать коснуться Вас даже пальцем, уж не говоря о чем-нибудь похлеще… До поллюций дойдя уже, до отроческих снов, до ярости бессильной, до упора, я изумлен – действительно, любовь! Чего ж ты медлила? Куда ж так мчишься скоро? * * *
Не унывай, Наташенька, не стоит! Давай-ка лучше ляжем на кровать! Занятье тоже, в сущности, пустое, дурацкое – но лишь на первый взгляд! На самом деле смысл в нем есть, дружочек! Да, может быть, все смыслы только в нем! Не хочешь?! Вот те раз! Чего ж ты хочешь? — Но все равно – мы все равно вдвоем! Что мы умрем – не может быть и речи! Пожалуйста, Наташка, не грусти! Откупори чего-нибудь покрепче и эту книжку на ночь перечти. * * *
Есть тонкие, властительные связи между тобой, Наташ, и остальным. Не то чтоб стало меньше безобразий, — их вес удельный стал совсем иным. И зеркало, которое внушало мне отвращенье легкое досель, манящей тайной светится теперь — вот эту рожу Таша целовала! * * *
Близко к сердцу прими меня, Таша, ближе, чем бюстгальтер, пальцам моим знакомый, в благодатную тьму меж грудей девичьих. И еще поближе. Как нелепо это у нас сложилось — ты Фаон, я Сафо. Умора просто. Но и вправду блаженством богам я равен, когда я с тобою. Но завистливы боги, жадны, как прежде. Лишь Морфей, обижаемый мной столь часто, помогает покамест мне – еженощны наши встречи, Таша! * * *
Ax, Наталья, idol mio, истукан и идол!.. Горько плачет супер-эго, голосит либидо! Говорит мое либидо твоему либидо: «До каких же пор, скажите, мне терпеть обиды?» А в ответ: «И не просите, вы, простите, быдло! Сублимируйтесь-ка лучше выше крыши, выше тучи, обратитесь в стих певучий, вот и будем квиты!» Хрен вам, а не стих за это! Больше ни куплета! Не нужны мне выси ваши без моей Наташи! * * *
Ну что, читательница? Как ты там? Надеюсь, что ты в тоске, в отчаянье, в слезах, что образ мой, тобой в ночи владея, сжимает грудь и разжигает пах. Надежды праздные. А как бы мне хотелось, чтобы и вправду поменялись мы, чтоб это ты, томясь душой и телом, строчила письма средь полночной тьмы, чтоб это я, спокойный и польщенный, в часы отдохновенья их читал, дивясь бесстыдству девы воспаленной, подтексты по привычке отмечал. * * *
Изливая свою душу Вам, моя Наташа, я всегда немного трушу — ведь не благовонья это, не фиал с вином кометы, а скорей параша. Пахнет потом, перегаром, «Беломорканалом», злобой разночинской старой и набитой харей, пивом пополам с портвейном, хлоркой да «Перцовкой». Если буду откровенен, будет Вам неловко! Станет Вам противно, Таша, станет очевидно, до чего ж я незавидный, до чего ж неаппетитно заварил я кашу! Вы Джейн Остин героиня, я – Лескова, что ли? Помяловского – не боле! И, конечно, в Вашей воле, нежная моя врагиня, отменить меня.