Несколько дней у Островского ушло на то, чтобы изучить маршруты всадницы. Это оказалось непросто, поскольку она каталась по разным дорогам, но, наконец, он нашел один перекресток, который девушка никак не могла миновать. Оставалось устроить засаду.

Лаврентий занял свое место за пушистой елкой у перекрестка очень рано, а девушки все не было, и как он ни старался греться, то подпрыгивая, то бегая по маленькой вытоптанной в снегу площадке, его руки и ноги заледенели. И когда за его спиной раздался приближающийся стук копыт, он схватил пистолет, но скрюченные пальцы его не послушались. Островский хотел заполучить девчонку живой, чтобы насладиться ее медленной и очень мучительной смертью, поэтому должен был подстрелить коня, но даже в такую большую мишень он не попал.

Лаврентий выругался, но понадеялся, что при такой скачке, за стуком копыт и свистом ветра в ушах, Долли не услышит выстрел. Но завтра молодой человек напрасно прождал в засаде до вечера, на следующий день всадница тоже не появилась, и он понял, что княжна услышала выстрел. Подъехав поближе к парку, Островский сквозь деревья увидел, что Долли катается рядом с домом в самом конце подъездной аллеи. Он видел, как девушка отдала поводья конюху и вошла в дом.

— Хорошо, завтра проберусь в парк, — пробормотал Лаврентий и повернул коня обратно на старую Калужскую дорогу. Он так замерз, что еле отогрелся в своем трактире и, чтобы не простудиться, заедая щами, выпил два стакана водки. Молодой человек мерз уже третий день и чувствовал, что ежедневные переохлаждения могут плохо для него кончиться. Утром он проснулся поздно и сразу понял, что горло болит, а голова горит и раскалывается.

— Простыл, только этого не хватало, — выругался Лаврентий и попытался встать. Но сил подняться у него не было.

Он заказал себе в номер горячего чая с медом и водки. Доктора он решил пока не звать, так как сам знал, откуда его болезнь, да и денег было жаль — они таяли слишком быстро. Спустя четыре дня Лаврентий поднялся с постели и смог спуститься в общий зал трактира, а еще через день смог доехать до Марфино. Оставив коня под большим деревом у ворот, молодой человек пробрался в парк и, прячась за стволами деревьев, подошел так близко к дому, что уже не промахнулся бы в любого, выходящего и дверей.

Ожидание тянулось долго. Из дверей выбегали слуги, вошел в дом и через полчаса вернулся обратно седой управляющий, но девушек не было, не выходила и старая графиня. Ужасное подозрение зародилось в его мозгу.

— Дьявол! Пока я валялся в постели, они уехали! — чертыхнулся Лаврентий и пошел к своему коню.

Он сворачивал с подъездной аллеи на большую дорогу, когда навстречу ему выехали санки, нагруженные мешками с мукой. На облучке сидел совсем юный паренек в сером армяке. Лаврентий окликнул его, и сани остановились.

— Послушай, я ищу княжон Черкасских, они должны были увидеться со мной, да не приехали на встречу, — говоря, Островский вынул пятачок и повертел его в руках, — не пойму, уехали они что ли?

Мальчишка не сводил глаз с монетки, что-то усиленно соображая, потом спросил:

— А вам, барин, чего узнать-то нужно?

— Княжны уехали или нет? — прямо задал вопрос Лаврентий, зажал монету двумя пальцами и помахал ею.

— Уехали, — процедил паренек.

— Куда и когда выехали?

— Выехали третьего дня, еще затемно, а куда поехали, никто не знает, — сказал парнишка, пристально глядя на пятачок в руках молодого человека. Тот бросил монетку юному вымогателю и стал разворачивать коня, когда услышал то, что его очень заинтересовало.

— Только кони не вернулись обратно, и оба кучера уехали, — пояснил мальчишка, стеганул вожжами свою лошадку и покатил по подъездной аллее.

Значит, они в одном из имений или в Москве, иначе они бы взяли почтовых лошадей, а своих вернули бы в Марфино. Это обнадеживало. Лаврентий решил расспрашивать на всех почтовых станциях вдоль дороги до Москвы, не останавливались ли кареты с важной дамой и тремя девушками. Судьба снова поставила перед ним препятствие, и он должен был его обязательно преодолеть.

— Боже мой, куда мы едем, что могло уцелеть в этом пожарище? — шептала Долли, разглядывая обгоревшие руины домов в центре Москвы.

Вокруг не было ни одного целого дома, только закопченные стены без крыш зияли пустыми глазницами выгоревших окон. Еще на окраине Москвы старая графиня остановила кареты и попросила своих подопечных пересесть к ней, зная, какое тяжелое зрелище предстоит им увидеть. И теперь она сидела, сжимая руку Долли и, глядя в окно, молча плакала.

— Тетушка, не все так плохо, — княжна в который раз пыталась успокоить Евдокию Михайловну, — посмотрите, вон церковь уцелела.

— Это — церковь Всех Святых, где меня крестили, — робко улыбнувшись сквозь слезы, сказала старая женщина, глядя на неправдоподобно нарядную на фоне черных руин церковь из красного кирпича со свежевыкрашенными белыми наличниками, — наша бабушка Елизавета Васильевна Бутурлина была властная женщина и требовала, чтобы все ее дочери рожали своих детей в родительском доме, и крестили их в соседних церквях.