Мария Ивановна и княжны выбежали, услышав стук копыт у крыльца.

— Дорогая, разве так можно! Мы уже не знали, что и думать, — запричитала Мария Ивановна и осеклась, увидев промокшую Долли и рослого мужика, несущего на руках завернутую в тулуп Дашу Морозову. — Что с ней? — Опраксина взглянула в лицо девушки и скомандовала:

— Неси ее на второй этаж, я покажу куда.

Она засеменила впереди Митьки, оставив внизу оторопевших княжон.

— Лиза, спасибо тебе, — тихо сказала Долли, положив руку на локоть сестры, — если бы не твое предупреждение, может быть, нас уже не было бы в живых.

Она, пообещав сестрам переодеться и спуститься к ним, побежала вверх по лестнице. Митька уже шел ей навстречу по коридору и кивнул на дверь гостевой спальни. Дверь была приоткрыта и тетушка склонилась над бесчувственной Дашей. Княжна вошла и встала у постели.

— Ну что, тетя, она выживет? — спросила Долли, с надеждой вглядываясь в лицо Опекушиной.

— Мне кажется, что ее только сильно били кнутом или лозой, — нерешительно рассуждала Мария Ивановна, — а сознание она потеряла, наглотавшись дыму. Надеюсь, что скоро Даша придет в себя.

Как будто услышав ее слова, девушка зашевелилась и открыла глаза.

— Слава богу, Дашенька! — кинулась к ней подруга. — Скажи нам, где у тебя болит?

Но Даша ничего не могла сказать. Увидев лицо подруги, она зарыдала. Девушка так сильно плакала, что Долли, обнимавшая ее, переглянулась с тетушкой, и та, поняв, пошла за настойкой валерианы, которую держала в своей спальне.

— Ну, успокойся, милая, все уже позади, — ласково сказала княжна, — сейчас тетя принесет успокаивающие капли, ты их выпьешь, и все опять будет хорошо.

Вернулась Опекушина, и вместе с ней вошел барон Тальзит. Он был измотан, а его лицо было черным от копоти. Александр Николаевич уже отправил гонца в полицию уездного города, оставил своих дворовых сторожить пожарище, а сам приехал узнать о судьбе бедной девушки. Барон теперь даже не нуждался в ее рассказе, чтобы понять, что произошло. Он сам видел двух связанных спина к спине голых женщин, задохнувшихся в дыму горящей бани, и нашел в саду две одинаковые прямоугольные клумбы, засаженные пожухлыми полевыми цветами. Все было ясно. Но самое плохое было то, что человек, совершивший все эти преступления, скрылся, а значит, Долли была в опасности.

Долли сидела у постели подруги и с жалостью смотрела на милое личико Даши Морозовой. Уже прошла неделя с того ужасного вечера, когда они привезли спасенную девушку в Ратманово, но до сих пор Даша не вставала с постели, хотя физических травм, кроме уже подживающих следов избиений у нее не было.

— Девочка находится в шоке, — объяснила тетушка Опекушина, — ее вылечат время, покой и доброта.

Но ни покоя, ни доброты Даша от своих родных не дождалась — только что закрылась дверь за ее старшей сестрой Катрин и отцом. Долли не присутствовала при разговоре Даши с родственниками, но Катрин так кричала, что княжна поневоле слышала ее, проходя по коридору.

— Мой жених из-за тебя отказывается от свадьбы! — визжала старшая дочь учителя, — даже мое приданое не может перевесить того позора, которым ты покрыла семью! Если бы ты стояла рядом со мной в лавке, как делают все порядочные девушки, ничего бы не случилось — а теперь я по твоей милости должна остаться незамужней!

Что говорил Даше отец, княжна не слышала, но сразу после их ухода пришла к подруге, чтобы поддержать ее и утешить. Девушка лежала с закрытыми глазами, а по ее щекам струились слезы.

— Дашенька, не принимай все так близко к сердцу, Катрин всегда была глупой, вот и несет чепуху, — сказала княжна, взяв подругу за руку, — найдет себе другого жениха.

— Не нужно ей искать другого жениха, я уладила дело, — тихо ответила Даша, не открывая глаз.

— Как уладила? — не поняла Долли.

— Я отдала ей свое приданое, за две тысячи рублей серебром жених готов простить тот позор, которым я покрыла семью.

— Как отдала? — изумилась Долли, — но ведь Алекс дал его именно тебе!

— Я же никогда теперь не выйду замуж, — объяснила Даша, открыв глаза, в которых стояли слезы, — никто никогда на мне не женится…

— Милая, все забудется, и ты еще встретишь хорошего человека, — княжна, которая после всего произошедшего с ними начала презирать мужчин, не верила сама себе, но боясь за рассудок подруги, утешала ее, кривя душой.

— Нет, Долли, ты не понимаешь — я теперь опозорена на всю жизнь, но это к лучшему, я сама никогда не позволю мужчине прикоснуться к себе. Ведь я все видела, это так мерзко и ужасно, что я никогда — ты слышишь, никогда — даже близко не подойду к мужчине, — сказав это, девушка зарыдала, закрыв лицо руками.