Остальные молчали. Но вовсе не от храбрости: у нас просто от нестерпимого ужаса перехватило горло.

Из клокочущей, отвратительно вонявшей взвеси, словно из ада, неспешно выползала человеческая рука! Если можно назвать рукой ЭТО.

Она высунулась из трясины почти по локоть и погрозила нам пальцем. С желтоватых костей прямо под нашими потрясенными взглядами опадало полуразложившееся мясо.

Я закрыл глаза, меня замутило. Позывы тошноты оказались мучительными, в желудке-то было совершенно пусто.

Витек над самым моим ухом простонал:

– Туда нельзя, там утопленник!

Лилька хрипела, слов у нее не было, кричать она больше не могла. Кочеткова лишь пятилась и пятилась назад.

Позеленевший Вован повернул к спасительному островку. Я изумленно открыл рот: жуткая рука медленно втянулась обратно в болото. Куски мха, словно живые, стали подтягиваться, сползаться друг к другу. Спустя несколько секунд от полыньи не осталось и следа. Моховое полотнище смотрелось нетронутым.

Лена пораженно выдохнула:

– Никогда бы не поверила, если бы своими глазами не увидела!

Вован сплюнул и с отвращением заявил:

– Мертвяк! Не хотел, чтоб по его могиле топтались.

Мне под ноги ткнулся Гор, и я с досадой отпихнул волка: не до него было.

Кузнецов долго всматривался в далекий берег. Потом отошел в сторону и обернулся к нам.

– Ждите. Я вот тут пройти попробую.

Десяток шагов Вован прошел благополучно, и мы немного оживились. Смущало одно – чем дальше отходил Кузнецов, тем хуже мы видели, куда он ступал. Рваные клочья тумана на расстоянии выглядели более плотными, они постоянно двигались, из-за них болото казалось еще более зыбким и неверным.

Вот Вован замер. Лицо его напряженно застыло. Он всматривался в расстилавшуюся перед ним трясину и явно не знал, куда шагнуть дальше. Его шест осторожно прощупывал тропу, но торф не держал, осинка проваливалась в него, как в воду. Вовану пришлось вернуться.

На этот раз мы не обменялись ни словом. Жадно, до рези в глазах вглядывались в темную ленту леса: она сейчас казалась недостижимой и нереальной, как мираж.

Вован отошел еще на несколько метров в сторону. Ткнул шестом в торф, покрытый тонким слоем воды, и отскочил с невольным воплем.

Я ошеломленно потряс головой. Рядом бессильно опустилась на траву Лена. Витек закрыл уши обеими руками. Лилька упала на колени, крепко зажмурилась и неумело перекрестилась.

Над болотом зазвучал жалобный, какой-то безнадежный плач ребенка! Маленького ребенка, не старше трех-пяти лет. Темная вода в том месте, где Вован только что шарил шестом, вдруг пошла кругами, и у нас от страха перехватило дыхание: из трясины почти по плечи вынырнула девочка. Вернее, то, что когда-то было девочкой.

На крошечном черепе чудом держались рыжеватые коротенькие косички, в одной из них жалко болталась тоненькая розовая ленточка. Непонятно как сохранившиеся огромные голубые глаза смотрели на нас укоризненно, как на палачей. Рот кривился в плаче, маленькие зубки казались необычно острыми.

Лилька простонала:

– Ой, мамочки!

Витек громко завыл.

Лена еле слышно констатировала:

– Сюда, выходит, тоже нельзя.

Ее слова будто послужили сигналом. Перекошенное личико маленькой утопленницы разгладилось, горький плач смолк, и она мгновенно ушла под воду. Какое-то время мы еще видели круги, затем и они исчезли.

Над болотом повисла тяжелая тишина. Лишь слышно было, как на одной ноте скулит перепуганная до смерти Лилька да выбивает зубами дробь посеревший от шока Витек.

Кто-то хмыкнул, и этот звук прозвучал в моей голове как раскат грома. Я торопливо отыскал взглядом Гора.

Волк лежал в паре шагов от нас, и глаза его насмешливо и торжествующе поблескивали. Меня затрясло от ярости, я мгновенно все понял. Покосился на застывших в оцепенении друзей и злобно прошипел:

– Развлекаешься?!

Гор вздрогнул. Я сжал кулаки:

– Ты же обещал не вредить!

Гор неохотно буркнул:

– Я вас и не тронул.

Я задохнулся от негодования:

– Не тронул?! Это теперь называется – не тронул?!

Гор промолчал. Я мысленно крикнул:

– Ты слово дал!

Волк тяжело вздохнул. Я разъяренно протянул:

– Ну?!

Молчание зверя показалось мне бесконечным. Наконец Гор вяло пробормотал:

– Уж и пошутить нельзя…

Я с ненавистью смотрел на него и жалел, что нельзя испепелить его взглядом. Ничуть бы о нем не страдал!