Случаю угодно было подтвердить ее существование в тот самый момент, когда она умерла. Пусть это никого не введет в заблуждение. Сирена, чье влияние на писателя было предано гласности его романтическим биографом, госпожой де ла Фюи, вероятнее всего, ничем не походила на женщину, которая рисуется лукавому воображению. Это была дама серьезная, широких взглядов, с ней он мог обсуждать интересующие его вопросы, а кроме того, она предоставляла ему возможность мирно работать. Помнится, она жила в Аньере, в ту пору место это было тихое и спокойное. Ее фамилию можно отыскать в архивах, так как я имел неосторожность сообщить ее госпоже Аллот до ла Фюи, оставившей мое письмо в своих бумагах. Я писал, что ее звали Дюшень, сознаюсь, я забыл ее фамилию, и мой брат напомнил мне ее. Я называю эту фамилию с некоторой осторожностью, ибо мне так и не удалось установить, кто была эта дама. Тем не менее одна особенность не может не привлечь внимания: ее имя свидетельствует о том, что она принадлежала к одной из нантских семей. Не исключено, таким образом, что Жюль Верн возобновил старое знакомство. Эта женщина умерла лет на двадцать раньше Жюля Верна, и есть все основания полагать, что она принадлежала к его поколению, а возможно, была и старше его. Во всяком случае, сомневаться не приходится: Жюля Верна связывала с этой дамой большая духовная близость, она проявила себя достойной собеседницей, и оба они относились друг к другу с живейшей симпатией. Мне скажут, что симпатия между мужчиной и женщиной называется любовью. Не спорю, но позволю себе заметить, что любовь многогранна, приведу один лишь пример: любовь Лауры и Петрарки, послужившая поводом для стольких словесных излияний.

Впрочем, когда Онорина узнала о существовании этой дамы, она нисколько не обиделась, просто не придала этому никакого значения. А между тем известно, сколь велика проницательность женщин в подобных случаях! Эта дружба, какой бы любовью она ни представлялась, была тем не менее всего лишь дружбой, но тем-то она и интересна, и влияние, оказанное ею на писателя, тем более велико.

Последняя мысль госпожи Дюшень (?) была, по всей вероятности, обращена к Жюлю Верну, которому ее смерть причинила большое горе.

1885 год, закончившийся без каких-либо происшествий и даже в состоянии некой эйфории, был, пожалуй, вершиной в жизни писателя. Славы его никто не мог оспаривать, и произведения читались во всем мире. Путешествие, проделанное им в 1884 году, показало, хотел он того или нет, сколь велика была его популярность. Однако скромность не позволяла писателю терять голову. Здравый житейский смысл, унаследованный от лионских предков, нашептывал ему о недолговечности его материального благополучия. Увеличение доходов неизбежно повлекло за собой и увеличение расходов, и хотя сам он был человеком на редкость непритязательным, ему приходилось тащить ненавистный обоз.

Изменить домашний образ жизни и сократить таким образом расходы было делом безнадежным. И вскоре Жюль Верн понял, что только от него зависит заткнуть без промедления хотя бы одну брешь. Не он ли много лет назад писал по поводу «Сен-Мишеля I»: «Я влюблен в эти сбитые доски и гвозди так, как в двадцать лет любят женщину»? В один прекрасный день он пошел на «безумие», взяв другую, еще более требовательную любовницу. Паровую яхту, признавался он, содержать дорого, мало того, его последнее путешествие, хоть и было блистательным, принесло ему одни огорчения. Сердце его обливалось кровью при мысли, что ему придется расстаться с морем. Но, если взвесить все хорошенько, не следует ли подумать о том, что рано или поздно моряк должен уйти на покой? Преимущества «Сен-Мишеля III» были не так уж бесспорны: несмотря на большую мощность, яхта оказалась менее надежной, чем «Сен-Мишель I». Расходы, которые шли на ее содержание, ни в коей мере не возмещались приносимой ею пользой.

И раз уж требовалось на чем-то сэкономить, то уничтожить этот источник расходов представлялось разумным решением. 15 февраля 1886 года он продал свою яхту. Таким образом, «Сен-Мишель III» остался в далматских водах, которые бороздила «Саварена» Матиаса Шандора. Надежды Жюля Верна не оправдались: деньги, потраченные на приобретение яхты, выручить не удалось. Для нас же главное в этом деле — понять, каких мучений стоило Жюлю Верну отказаться от моря. Отныне у него уже не будет столь драгоценных для него минут отдохновения, доставлявших ему так много радости [102] .

Едва решение это было приведено в исполнение, как произошло событие, заставившее писателя уже бесповоротно отречься от моря и приковавшее его к Амьену. 10 марта 1886 года Этцель, поправлявший в Монте-Карло свое шаткое здоровье, получает такую телеграмму: «Годфруа сообщил из Амьена, что Гастон в припадке безумия дважды выстрелил в Верна. Попала одна пуля. Верн легко ранен в ногу».

На самом же деле рана имела скверные последствия и сделала писателя инвалидом, так как пулю не удалось извлечь из сустава.

Само собой разумеется, покушение вызвало множество толков, ибо представлялось необъяснимым. Да и как его было объяснить, если речь шла о безумном поступке.

Два брата, Жюль и Поль Верны, нежно любили друг друга. Разница в возрасте была у них очень незначительна: Поль родился в Нанте годом позже Жюля. Они вместе росли, вместе учились, одинаково любили море и музыку.

Нельзя не отметить некоторого сходства в их жизни. Поль, будучи морским офицером, много путешествовал и избороздил все моря, известно, что он был на Антильских островах и принимал участие в Крымской войне. С карьерой он расстался потому, что этого пожелала его невеста, но уже после того, как он подал в отставку, она вернула ему обручальное кольцо! Точно такую же шутку эта девушка сыграла и с другим своим женихом! Бедному молодому человеку пришлось искать работу, и он стал биржевым маклером в Нанте. В 1859 году Поль женился на мадемуазель Мелье родом из Блуа. Госпожа Мелье со своими четырьмя дочерьми часто наведывалась в Бордо, где останавливалась в гостинице «Четыре сестры». Не в этом ли городе Поль, часто бывавший там по делам, познакомился со старшей из сестер Мелье?

Как бы там ни было, жена и свояченицы не давали ему покоя, уговаривая покинуть Нант и переселиться в Париж. Поль решился на этот шаг только под конец жизни; он стал в Париже биржевым маклером, отдавая музыке лишь свободное от дел время. Потом ушел на пенсию и умер 27 августа 1897 года. У него было три сына — Гастон, Морис, Марсель — и дочь Мари.

Морис с Марселем были типичными представителями золотой молодежи конца прошлого века и доставляли своему отцу не меньше хлопот, чем Мишель Жюлю. В противоположность им умный и трудолюбивый Гастон, получив блестящий диплом, был сначала чиновником Государственного совета, затем поступил на службу в Министерство иностранных дел. На него возлагали все свои надежды и отец, и дядя. Жюль Верн чрезвычайно привязался к племяннику, серьезный характер которого был прямой противоположностью легкомыслию его братьев и неуравновешенному нраву собственного сына писателя. И вот этот-то ум, казавшийся таким надежным, вдруг помутился. По возвращении из Блуа, куда он ездил на свадьбу одной из своих кузин, Гастону пришла блажь отправиться в Амьен. Отец рассказывал мне, что Гастон предстал перед своим дядей в тот самый момент, когда тот открывал дверь на улицу Шарль-Дюбуа, племянник просил у него защиты от преследующих его врагов и даже показывал их. Напрасно Жюль Верн пытался убедить его, что никто за ним не гонится. «Ах так! Даже ты не хочешь защитить меня!» — вскричал Гастон, выстрелив в писателя из револьвера. Гастон явно был не в себе, его взяли под наблюдение и в конце концов поместили в психиатрическую больницу. Отцу он дал несколько иное, хотя столь же неразумное объяснение происшествия: он якобы хотел привлечь внимание к своему непризнанному дяде!