– Дрянь, - прошипел Термит, потратив на это слово остатки воздуха.

Задыхаясь, он качнулся вперед и упал на колени, ткнувшись головой в живот девушки. Подбородок коснулся пряжки - она оказалась ледяной. Он попробовал расстегнуть ее, но хитрая штука не далась.

– Эй, не торопись так, - тихо сказала Анна, взъерошивая ему волосы.

– К черту!

Уцепившись за проклятую пряжку он рванул ее так, что выдрал вместе с куском кожи от ремня. Анна вскрикнула. Термит дрожащими нетерпеливыми руками расстегнул джинсы и спустил их вниз вместе с кружевными трусиками. Его пальцы коснулись темного треугольника между ног, и Анна снова приглушенно вскрикнула.

Он встал и швырнул ее на постель. Раскинувшись на простынях с иероглифами, Анна смотрела, как он расстегивает штаны. Волосы по-прежнему темным занавесом падали на ее лицо, и блестящие глаза, подглядывающие из-за прядей, казались странно далекими.

Содрав с себя одежду, Термит рухнул на кровать.

Его лихорадило. Похоть, наркотик и напряжение после Пейнтбола слились в одно темное чувство. Жаркое тело женщины пульсировало под ним, вокруг него. Волны наслаждения смывали боль в уставших мышцах, в саднящем горле, в раненом и полуонемевшем плече.

Глухой отрывистый звук залеплял уши. Термит так и не понял, что это его же дыхание. Он мерно двигался в такт багровым пульсациям, то чувствуя себя частью тела Анны, то глядя откуда-то со стороны на собственное сокращающееся в любовной агонии тело.

Простыни съехали, открыв темную обивку. Анна лежала на самом краю кровати, ее голова свешивалась так, что волосы доставали до пола. Термит провел губами по ее вытянутой шее.

– Ты меня скоро с кровати столкнешь, - улыбаясь, произнесла Анна.

– Да?

Он сел, позволив ей приподняться.

Она встряхнула головой так, что зазвенели сережки, и подползла к нему. Ее губы осторожно целовавшие его лицо и грудь, по-прежнему были сухими и шершавыми. Ее руки, гладившие его внизу, были почти такими же горячими, как пульсирующая пропасть внутри нее.

Термит грубо схватил Анну за волосы и заставил посмотреть на него. В ее глазах застыл туман, на губах играла улыбка. Сережки сверкали, отражая вспышки на экранах.

– Поиграем?
– чуть слышно прошептала она.

Термит осклабился:

– Я хочу сделать с тобой много всего... много плохих вещей... очень плохих...

Он проснулся от того, что солнце било прямо в глаза. Что-то пробормотав в полусне, Термит повернул голову и уткнулся лицом в волосы Анны. Они были мягкие, как шелк, и пахли горько-сладким, как корица. Он прижался к теплому телу и медленно провел рукой от плеча вниз, повторяя все изгибы.

Анна повернула голову и прошептала:

– Хочешь продолжить и на утро?

– Почему бы и нет?

Он приподнялся на локте и, щурясь, взглянул на нее:

– Ты, небось, собиралась всю субботу протрахаться с отчетами? Почему бы не заменить их на меня?

Она рассмеялась:

– Нет, я хотела покончить с писаниной за вечер. А сегодня испечь яблочный пирог.

– Ну, это не так ужасно.

Он прижался губами между грудей Анны, чувствуя, как внутри нее все еще играет смех. Она взъерошила ему волосы.

– Вставай, поможешь мне яблоки резать.

Термит нехотя сполз с постели и отправился следом за Анной в ванную. Он чувствовал себя немного больным, а в большом зеркале в душевой увидел, что весь покрыт синяками и ссадинами.

"Когда гюрза окончательно выветрится, станет совсем хреново".

Анна помогла ему вымыться, осторожно касаясь больных мест. Откуда все это взялось, она не спросила, а Термит еще не вполне отошел, чтобы с ходу сочинить правдоподобную легенду.

Одевшись, они втиснулись в крохотную кухню, выпили по чашке кофе и приступили к пирогу.

За окном позднее осеннее утро разбрызгивало солнечные зайчики. Анна старательно взбила бисквитное тесто, пока Термит нарезал дольками антоновку. Потом они ссыпали яблоки в сковороду и залили вязким тестом. К тонким пальцам Анны прилипли песчинки сахара, и Термит осторожно снял их губами. Она, смеясь, увернулась от его объятий, стала посыпать пирог корицей. Ее горько-сладкий аромат витал на кухне, смешиваясь с запахом осени, проникавшим в приоткрытую форточку.

Внутри Термита разрасталось острое чувство вины.