– При чем здесь ружье? – насторожился Аксён.

– Ружье? Нет, ружье ни при чем, ружье – это метафора такая. Это я к тому, что если некоторым событиям суждено случиться, повлиять на это никак нельзя. Они случатся. Тот, кого должны повесить, никогда не утонет. Это железно. Вот сейчас ты влюблен. А через пять лет будешь вспоминать про это с улыбкой.

– Не буду.

– Будешь. Сейчас дышать тяжело, а потом…

– Это вы так говорите, – перебил Аксён. – Вы. Вам, старым, просто хочется, чтобы у нас все как у вас было!

– Может быть, – не стал спорить дядя.

Аксён подумал, что зря он на Гиляя наехал, дядюшка, в общем-то, не такой уж и плохой. Даже интересный. И если бы не всё уже давно его окружающее, он, наверное, поговорил с дядей по-хорошему…

Поэтому Аксён решил помириться.

– Вы тогда про ворона рассказывали, – сказал он. – Помните?

– Про ворона? – Дядя наморщил лоб. – С чего бы это… Какой ворон? Валька Ворон, так он сейчас в Инте…

– Нет, про другого. Там стихи еще такие. Прилетел ворон, накаркал всякого. Мрачняга такая.

– Я стихи вообще не читаю, ты что-то путаешь, дружочек, – ответил дядя. – Вот если бы газетку какую. Тут газеток нет?

– Нет, это же пригородный.

– Жаль. Мы, кажется, уже подъезжаем? Это Неходь?

За окнами поплыли опилочные дюны.

– Пора переодеваться. – Дядя закинул за плечи рюкзак и направился в сторону туалета.

Аксён стал смотреть в окно. Необычно так. Раньше взрослые никогда с ним не разговаривали. Хотя нет, Савельев, участковый, иногда пытался, но не очень у него получалось.

Неправ только дядька. О том, что все проходит. Ничего не проходит. Ничего. Каждую секунду… Стоп! А зачем он все-таки меня с собой потащил?

Неходь осталась позади, теперь только деревья мелькали. Зачем потащил? Зачем…

Так…

Мгновенно вспотел лоб. Аксён поежился.

Он это сделал затем, чтобы я зашел к ней. Специально! К ней. От вокзала по Советской, затем на Кирова и вверх два квартала, так, чтобы справа стала видна новая водокачка, а потом Набережная и туда, к мосту, четыреста двадцать семь шагов, это если считать от колонки. Ага! Сейчас! Побегу просто! Как Жужжа! Как Бобик! С вытянутым языком! И прыгать буду! Эй, погляди на меня, я тут! Я хороший, я готов, только посмотри на меня, и я прыгну с моста, да что там с моста, я прыгну с телевышки вниз башкой, стекло буду кусать…

Появился дядя в оранжевой балдахинине. Немногочисленные пассажиры разглядывали дядю с интересом, сам Гиляй ни на кого внимания не обращал, лицо у него было нирваническое. Уселся напротив Аксёна, улыбнулся кротко, агнец просто.

– План у нас такой: к двенадцати, – дядя поглядел на часы, – к двенадцати выдвигаешься к базару. Там уже буду я. Ты меня не знаешь. Стоишь в сторонке. Потом будто случайно проходишь мимо. Я тебя останавливаю. Твоя задача – помалкивать и слушать меня. Понятно?

– Ну да…

– Я буду выглядеть… несколько нетривиально. Внимания не обращай. Все. После встречаемся в четыре часа на остановке возле поликлиники. Ясно?

– Да.

– Тогда в тамбур. До двенадцати можешь погулять.

Так и есть. До двенадцати еще полтора часа, значит, могу погулять. По Советской, затем по Кирова, вверх… Ну и так далее.

– Все равно не так все, – сказал Аксён и направился в тамбур.

Он выскочил на перрон и, не заглядывая в вокзал, двинулся в город. По улице Советской. Но на Кирова не повернул, пошагал прямо. Улица Советская заканчивалась музыкальной школой, Аксён два раза прочитал расписание занятий, после чего отправился обратно. За полтора часа он четыре с половиной раза промерил Советскую и ни разу не повернул на Кирова, даже не посмотрел в ту сторону, на пятом заходе он повернул к рынку.

По поводу субботы рынок расползся далеко за свои обычные границы. Приехало много вьетнамцев, молдаван и торговцев неопределимых национальностей, все галдели, кричали, размахивали руками, местное население с самодовольным видом болталось между, покупало мало, шопинг совершался в основном для души. Аксён погрузился в толпу и стал бродить туда-сюда, стараясь увидеть дядю. Дяди не наблюдалось.

Его не наблюдалось довольно долго, Аксён заскучал и даже испугался, что дядя попал, что, возможно, его повязала милиция.

Но тут дядя объявился.

Шагал сквозь толпу. Похожий на апельсин. На грейпфрут, красный, с оранжевыми точками. Ничего не говорил, просто шагал, руки держал перед собой, перебирал четки и блаженненько улыбался. Тазик держал под мышкой.

Перед дядей расступались, кто-то смеялся, большинству же было на это просто плевать – мало ли кого занесло, в Костроме всяких чудиков хоть волком ешь, а в Москве и подавно, тесно им там, вот и путешествуют, несут безумие в массы.

Иногда дядя останавливался и улыбался встречным, те по большей части шарахались, но некоторые смотрели с любопытством.