— Что вам, мужчина? — спросила она, все еще подозревая банкноту в фальшивости.

— Два Туборга и пачку Парламента, — отозвался Барс.

Получив пиво и сигареты, Барс вышел из ларька и увидел тех самых ребят с девушками. Они стояли метрах в пятидесяти и явно намеревались устроиться на лавочке, как раз напротив подъезда, где сияло окно. Позвякивая бутылками, Барс направился к ним. Даже в темноте он видел, как парень постарше кинул на него испуганный взгляд, а уши уловили его предложение остальным, пойти поискать другое место. На вопрос девушек, что ему здесь не нравится, парень ответил, дескать, тут мало освящения. Кучка студентов сдвинулась и пошла в противоположную от Барса сторону; а он занял нужную лавку.

Распаковав пачку, он закурил и сорвал кольцо с бутылки. Как же мало тут света… хотя нет, горящее окно освещает двор, будто на дворе день, а в небе сияет солнце. Поразительно, как никто этого не видит. А может просто сумасшествие, наконец, приперлось к нему с авоськами кошмаров и галлюцинаций. Три года провел он у Осы, а для него зима закончилась только сегодня. Хотя почему-то выскочил он не в осени, а летом. Только сейчас до Барса дошло, что в марте он не смог бы сидеть на лавочке в одной футболке. Рука потянулась за телефоном. Так и есть, дата: первое июня. Еще три месяца куда-то подевалось. Возможно, он все это время просидел тут, на этой самой лавке и ждал? Чего ждал? И ответ всплыл, как всплывает раздувшийся от газов труп в гнилом болоте — смердя, и показывая истинное лицо смерти. Но он еще жив. Легкие еще вдыхают дым сигареты, сердце ровно стучит, кожа ощущает тепло летней ночи. А может быть и нет ничего этого? Может он просто спит в спальне Осы, а когда проснется, начнется ритуал утреннего траха. Или еще хуже — что если он сейчас откроет глаза и обнаружит себя в Ставрополе на кровати в родительской квартире. Под матрацем на лопатки будет давить припрятанная винтовка, а он начнет собирать форму в сумку и пойдет на тренировку. А может еще раньше, там в парке, он не убил того парня, не забил до смерти ржавой трубой, а поехал в сауну и провел отличную ночь с девочками? Вот сейчас Барс ощущал, что всего одно его желание, и все вернется, а окно потухнет и, как все окружающие, он не будет видеть этот нестерпимый свет. Всего одно желание, всего пара перестуков сердца и все кончится, даже не начавшись…

Но что если все это было? Или даже, что если все это есть? Он убил того придурка, он стал киллером на службе у Гаврилы, он встретился с убийцей Скорпионом и тот направил его, наставил на путь смерти. А потом Барс изъездил весь мир, убивая деревья, животных, людей и наконец, добрался до Осы, где постиг искусства убивания времени, убивания предметов. И вот сейчас достаточно лишь подняться на второй этаж в подъезде, где даже двери не осложнены кодовым замком или домофоном. В машине на сидении лежит пистолет, в бардачке запасная обойма, а окно светится. И он, будто светляк, манимый фонарным столбом, и одновременно, как умерший, что боится войти в тоннель, где в конце горит свет. А свет ли?

И Барс понял — вот прямо сейчас, только что, он подошел к точке, где еще можно повернуть. Бросить все, зажить жизнью, где ты жертва, а не вступить в мир, населенный охотниками и убийцами. Потерять себя прошлого и стать чем-то новым можно только теперь, и в этом нет ничего хорошего, нет правильного, нет жизненного.

Весь мир постепенно пропадал, стирался, наполнялся темнотой и карканьем воронов. Именно вороны создали вокруг непроницаемую стену — он оказался посредине исполинской стаи птиц. Кожа чувствовала прикосновение перьев, тычки клювов, поглаживание ветра. Только окно и огонек сигареты по-прежнему сияли во мраке.

"Решайся" — шептали голоса, полностью оттесняя далекий перезвон колоколов. И Барс решился.

Он протянул руку и взял с пассажирского сидения пистолет. Рука отворила дверь, и он вышел в морозную осеннюю ночь. На втором этаже не горел свет, наверное, жильцы уже ложились спать. Ноги понесли к подъезду, старая деревянная дверь на пружине впустила его в теплый коридор. Туфли выбивали из ступеней звонкое эхо, но он топнул левой ногой чуть сильнее, и теперь порождала звуки только правая. Пробежала мысль, что повторить этот фокус со второй ногой он пока не сможет. Теперь это его изюминка на всю оставшуюся жизнь.

Подойдя к квартире номер двадцать пять, он нажал на звонок. Через оббитую коричневым кожзаменителем дверь, послышалась трель, потом звон разбитого стекла и ворчание. Это хозяйка квартиры, Мария Иванова, разбила стакан с вставной челюстью, а теперь проклинает идиота, беспокоящего ее ночью. Интересная жизнь сложилась у Маши, пятидесятитрехлетней женщины активистки и нештатного сотрудника газеты "Звезда". После института она вышла замуж за курсанта Училища Связи в Новочеркасске, Михаила Петровича Сапожникова. Через три года у них родился сын — Василий. Муж умер в Афгане — попал в засаду вместе с колонной связистов. Сын, майор ВДВ, погиб на последней Чеченской войне. Но вместо того, чтобы сойти с ума от утраты, Мария нашла утешение в "Отцах и матерях" — организации родителей, беспокоящихся, а как там служат их дети. Активный борец с дедовщиной и произволом, Мария Ивановна статьями добилась снятия со службы восьмерых военных в достаточно высоких званиях: одного полковника и семерых майоров. Сейчас она воюет с военкоматами Саратова, и не дай бог узнает о случаях злоупотребления. Тогда в газете "Звезда" сразу появятся ее гневные статьи и фуражки полетят… У Марии есть и свои причуды. Например, она никогда не выходит через дверной проем спиной; рассыпав соль, обязательно крестится; не пропускает ни одной службы в церкви. Недавно у нее умерла сестра, но это ее еще сильнее обозлило. Сочинив стихотворение о ее смерти, Мария опубликовала его во всех местных газетах за свои деньги — благо, ее пенсия позволяла быть полностью независимой финансово. Она ненавидит зеленый цвет, у нее в квартире нет ничего зеленого. Статьи она набирает на старой печатной машинке, так как не выносит компьютеров, а втайне боится их, из-за излучения. И все это Барс узнал, стоя на лестничной клетке, и прислушиваясь к шорканью стоптанных тапочек внутри квартиры.

Подняв голову, Барс взглянул на запыленную лампочку. Рука потянулась, ноготь указательного пальца легонько стукнул по стеклу и лампа погасла. Дверь Марии очертилось желтой каймой — это включили свет в прихожей. Пистолетное дуло направилось на дверной глазок.

— Кто там? — спросил голос из-за двери. Слегка шепелявый, потому что вставную челюсть она так и не шла. И только Барс знал — та раскололась на две части, и сейчас валяется под старым диваном.

Дверной глазок с этой стороны вспыхнул красным, дверь пропала, а с той стороны бардовый силуэт сгорбился, пытаясь рассмотреть что-то в пистолетном дуле. Палец нажал на спуск, глушитель съел звук выстрела, а за дверью послышался глухой стук. Дверь снова появилась, а красный цвет померк. По ноздрям ударила вонь, ставшая уже почти приятной. Барс убрал пистолет и, спустившись на несколько ступенек, присел на них.

Он прислушался к ощущениям. Поток информации о Марии ушел куда-то, но Барс не сомневался — если понадобится, он сможет вспомнить все детали. Теперь она осталась с ним на веки вечные и никуда не уйдет. Странное чувство, немного напоминающее дежавю. Словно прожил за человека всю жизнь, но не только общие моменты, как делает муж или родители, но все, начиная от чистки зубов по утрам, и до детских лет, чего не помнила даже сама Мария. А теперь уже и не вспомнит. По крайней мере, здесь не вспомнит, в этой жизни. Сегодня эта жизнь закончилась, а что будет с ней дальше, Барс не знал. Или просто не хотел знать?