Директриса - дама с нереализованными амбициями. Она пыталась укрыться, спрятаться под сенью школы, то есть работы, обрести здесь себя как личность, по-настоящему значимое существо. Потому что в жизни она абсолютно ничего не стоит, не представляет из себя ровным счетом ничего. А дома... там ее давят и терзают обычные проблемы, которых навалом, с которыми не расправиться, и не до них ей - устала она, нету сил - а жить надо дальше и дальше, пока не кончится твоя дорога, не оборвется одноминутно и не выбросит тебя... куда? Нет, об этом лучше пока не задумываться... Хотя на самом деле давно пора.

Бывают такие люди, похожие на нули: им необходимо, чтобы впереди них стояли цифры. Только далеко не всегда эти нули осознают свое положение.

И еще одна, историчка, раздраженная и обозленная на весь мир, а он, который невиновен перед ней ... или виновен? Мир огромный, страшный, чудной... и парадоксально волшебный... мистический и не открывающийся никакими усилиями и стараниями... не дающийся тебе просто так...

И эта завучиха...

Петр хмыкнул. Алла глянуло возмущенно. Смотри-смотри...мамина-папина гляделка... Эта завучиха... худая... прямо костлявая... с таким лицом... тоже худым и длинным... И внезапно вспыхивающим удивительной застенчивой улыбкой... Иногда Петр с удивлением и насмешкой над самим собой думал, что если бы не Тоня да три дочки... Машутка, Дашутка, Сашутка...

Опыт жизни привел Петра к одной простой мысли - никогда ни в чем и никому не признаваться. Даже Богу, потому что Он и так все знает. А остальные обойдутся без твоей искренности - сделал себе зарубочку на память.

Как-то раз он случайно видел: вышла завучиха из своего кабинета - какая-то вялая, темная, руки негнущиеся.

– Вам плохо?
– осторожно спросил Петр.

Завучиха попыталась улыбнуться. Не получилось.

– Нет-нет, ничего... Прихватило сильно... Сейчас выпью таблетку...
– и заторопилась куда-то.

Петр смотрел ей вслед. Больная совсем женщина... А работает как мирно пашущий советский трактор.

Он высадил Аллу у школы, привычно проводил внутрь, осматриваясь по сторонам, вышел - доставил на сегодня девку, теперь надо будет забрать и вернуть в коттедж родителям - постоял, закурил...

Ветер дул прямо в лицо и гасил сигарету. Петр выругался и завернул за здание школы, притулился на углу... Из одного раскрытого окна доносились голоса. Петр отлично знал тот и другой. Беседовали физик и англичанка Нелли.

Тяжелобольные обычно не отличаются великодушием и пониманием. Грустный факт. Человек, которого пинают, толкают и кусают со всех сторон, часто озлобляется, становится недоверчивым и подозрительным, и уже в любом, кто подходит близко, начинает видеть возможного обидчика. Это, конечно, не добродетели. Но, прежде чем читать мораль утопающему, помогите ему выбраться из воды. Или хотя бы не мешайте выбираться.

Подлинные ценности редко приживаются у людей. Но все равно уверенные в том, что обман, насилие, неправда, как их ни скрывай и ни приукрашивай, могут стать основой человеческих отношений, жестоко заблуждаются. Катя в этом не сомневалась. И детей всегда жалела. Слабое росло поколение. Едва выжившее среди выхлопных газов и слабо уцелевшее на консервированных пюре, чипсах, пицце и Макдоналдсах.

Однажды пятиклассник пожаловался Кате на головную боль.

– Иди домой!
– сразу отреагировала Катя.

– Что вы, Екатерина Кирилловна!
– серьезно и грустно, совсем по-взрослому ответил мальчик.
– Если бы я не ходил в школу, когда у меня болит голова, я бы вообще туда не ходил.

Катя ужаснулась и позвонила матери. Та сразу запричитала:

– Мы обследуем его, обследуем, уже всех врачей по два круга обошли, а толку никакого! Вегетативно-сосудистая дистония, говорят, а помочь не могут!

Потом Добров, ничтоже сумняшеся, решил покрасить первый этаж. Почему осенью, а не летом, когда каникулы? Но у директора не спросишь. И у детей началась аллергия. Даже на четвертом этаже. Они стайками подходили к учителям, и те безмолвно отпускали всех подряд домой. У детей были красные, слезящиеся глаза, они дружно сопели носами, некоторые плохо дышали... Несколько человек даже стали покрываться какой-то сыпью. Вскоре в классах остались учителя - у них аллергии не наблюдалась - да горстка на редкость стойких детишек.

Добров возмутился, узнав о случившемся.

– Ну да, ну да! Такие дети пошли! Как их учить? Вот в наше время...

И завелся на эту избитую-перебитую тему.

На пороге старости люди часто начинают вещать о близком конце света и всеобщем кошмарном падении нравственности. Причина маниакального упорство, с каким некоторые хотят во всем и везде видеть признаки развала, довольно проста - старческий эгоизм. Эгоистичному человеку (и не имеющему подлинной - не фарисейской!
– веры в Бога), когда он начинает стареть, до слез обидно, что с его уходом в мир иной жизнь на Земле не прекратится, и все в общем устоит, и ничего не остановится, и поплывут новые века за веками, и принесут свои радости-горести. А тебе при этом - стареть и умирать. Обидно... И вот, чтобы обманчиво утешить свои потерянные души, многие начинают твердить: нет, мол, не только мне идти прямиком к концу, а все вокруг гниет. С этим настроением ничего не поделаешь - обычная психическая реакция эгоистов в старости. А уж в таком возрасте натуру изменить невозможно, и поэтому многие бабки и дедки (эгоизм - порок распространенный) во все века раздраженно несут одну и ту же знакомую околесицу. А некоторые молодые им вторят - те, которые, если проанализировать их стиль и поведение, мысли и круг общения, уже состарились в двадцать пять. Здесь все ясно - патология. Жалеть таких надо. Если удается.