— Если повесить его в центре зала, то позитивная энергия устремится вверх с его звонкими переливами, и в доме надолго поселится благополучие, удача и счастья.

Как же тогда хан опрометчиво отнесся к его словам. Может сейчас, и не было у него на душе таких тяжелых дум.

Астроном уловил взгляд хана и, протягивая чашку с чаем, произнес:

— Если вот точно такой же, но только с трубочками из бамбука, висел бы во дворце, когда дети твои были еще маленькими, то не было бы у тебя ни когда ссор между членами семьи.

— Если бы мудрость появлялась с рождением, — вздохнул хан, принимая чашку, — то многие глупостей, что обычно совершаются в молодом возрасте, попросту не было. Но мудрость приходит к человеку только с возрастом.

— Да ты философ, хан.

— Хан и должен быть философом.

— А если такой, но со звездочками, поместить в спальне…

— Довольно, — остановил ученого Улукбек, — я уже понял, что ты хочешь сказать.

Он поднес чашу с чаем ко рту и сделал глоток. Да и напиток совершенно иной. Слегка горьковатый. Обычно хан, если и пил чай, то употреблял его по старой традиции с тонкой пленкой жира, что была поверх напитка. Но как бы то ни было, а все невзгоды вдруг как рукой сняло.

— Что ты сюда добавил? — полюбопытствовал Улукбек. И рукой приказал воинам, что стояли у двери остановиться. Те уже хотели схватить астронома, подозревая, что тот решил отравить правителя.

— Корень женьшеня и плод растения, плодами напоминающего мандарин. Или тебе не нравится, хан?

— Да нет, отчего же напиток хорош. — Он вновь сделал глоток, затем взглянул на китайца и спросил: — Так все же, что ты думаешь по поводу решения духов предков?

Ван Тие Мин поставил чашку на стол. Встал и подошел к окну. Приподняв занавеску, в комнату ворвался легкий ветерок, и помещение наполнилось перезвоном.

— Если духи и существует, — проговорил китаец, — то, по крайней мере, злых здесь нет, а в добрые обычно… — китаец задумался. — Мне трудно судить об их решениях. Вполне возможно они видят в будущее куда дальше нас с тобой. И если духи считают, что править должен планетой сын кочевника, то так тому и быть. Небеса тому свидетели.

Хан тяжело вздохнул. Допил чай и поставил чашку на стол.

— Может еще?

— Достаточно, — проговорил хан.

Правитель встал и подошел к Ван Тие Мину. Коснулся его плеча рукой.

— Там, — он указал вверх, — демоны, здесь, — перст был устремлен в сторону городских улиц — Ченгезиты. И это наша земля и только мы, а не они имеем ей распоряжаться. Мы гордый народ и у нас свои принципы.

— У каждого народа свои принципы, — молвил китаец, — у китайцев свои, у арабов свои, у народов, что планете наших предков, свои.

— Я слышал, от брата своего Шахруха, что ты знаешь, как выглядит наша планета?

— Это сильно сказано, хан.

— Сильно?

— Я могу догадываться, как выглядит она, ориентируясь только по звездам, двум лунам да по нашей Юлдуз. Но твердо сказать не могу, хотя однажды, когда была жаркая погода, я спал на балконе…

Хан вздрогнул. Обычно он не верил в то, что снится, но бывало, прислушивался, примечал и отмечал про себя, что многое увиденное им во сне потом происходило на самом деле. Даже тогда когда перед Курултаем ему приснилось сновидение, он не предал этому особого значения. А ведь в грезах ему привиделось, что стоят они с сыновьями по разную сторону Судзи, причем возле него маленький мальчик. Так что при упоминании сна хан Улукбек вздрогнул.

— Говоришь сон. О чем он?

— Я спал на балконе, хан, — продолжал между тем астроном, словно не услышав вопроса, — и снился мне сон, словно парю я над планетой, но не как птица в облаках. — Астроном попытался подобрать слова, но, увы, ничего подходящего не находилось. — Парю, — повторил он, — за пределами нашей планеты. И вижу ее перед собой, как сейчас тебя, хан.

— И какая она, астроном? Я приказываю — говори!

— Круглая, как шар. Но я не уверен, хан, что она на самом деле такая. Это может быть только сон…

— Или ведение, — пробормотал правитель, — посланное духами предков. Когда тебе он привиделся?

— Так лет этак пять прошло…

— И ты молчал?

— Так меня об этом никто не спрашивал. И сейчас бы говорить не стал, если бы ты, Великий хан, об этом не спросил.

В эту ночь хан предпочел спать один. Как ни старались министры навязать ему любовниц, отказался. Все обдумывал слова астронома. Пытался осмыслить сказанное, даже не заметил, как уснул. Проснулся, хотя Улукбек в этом уверен не был от того, что амулет на его груди стал нагреваться. Схватил и со всей силы швырнул. Тот ударился об стену и упал. Правитель выругался, поняв, что поступили опрометчиво, но было поздно. У стены скользнула тень и медленно начала приобретать знакомые очертания. Из ничего возник отец — хан Бяслан. Он был таким, каким его помнил Улукбек, в золотом архалуке, на ногах коричневые сапоги, те самые в которых предыдущий правитель Ченгези отправился в последний путь. В руках посох, что был привязан к седлу лошадки, что везла его в Запретную зону.