И она все никак не могла отделаться от мысли о Папе и его смерти, о возможности внести свою лепту в легенду о нем и его литературное наследство, написав книгу, которая позволила бы миру по-иному взглянуть на Хемингуэя.

Она вспоминала, что говорил Ричард, когда пытался выступить против Мэри, а также вещи, которые выуживала у Гектора, когда он забывал следить за собой.

Постепенно она мысленно воссоздала картину преступления.

Прихожая, усыпанная мозгами, зубами, осколками костей в пороховой гари и залитая кровью величайшего писателя Америки.

Но практически никакого расследования.

Закрытые отчеты патологоанатома.

Никаких парафиновых тестов на старых пальцах Мэри.

Мэри одна в дома во время выстрела.

Останки, помимо самого тела, были поспешно убраны друзьями и сожжены. Ликвидация всех улик, связанных со смертью, была настолько быстрой, что сестра Папы, Санни, удивлялась, что не осталось абсолютно никаких следов кровавой сцены в фойе, которая произошла всего за несколько часов до ее приезда.

Ружье было уничтожено, так и не став трагическим экспонатом.

Эта женщина и этот безумный старик наедине в бетонном бункере.

Когда ливень перешел в моросящий дождь, Ханна позвонила Мэри.

Пожилая женщина спросила:

– И когда же ты собираешься приехать?

– Скоро, – ответила Ханна. – Я выезжаю завтра.

Антидепрессанты не подействовали. Пришлось надеть на Хемингуэя смирительную рубашку. Он пытался освободиться, кричал на Мэри:

– Увези меня отсюда. Пожалуйста, пожалуйста. Ты должна забрать меня отсюда! Не позволяй им делать это со мной!

Доктор сказал:

– Наверное, вам будет лучше выйти, миссис Хемингуэй.

– Нет, – прорычал Хемингуэй. – Это моерешение. Моя жизнь.Мэри, не позволяй им делать это со мной. Это меня уничтожит! – Хемингуэй переводил дикий взгляд с доктора на жену. – Пикл,пожалуйста, забери меня отсюда.

Криди знал, что одного из сыновей Хемингуэя лечили электрошоком. Поэтому Хемингуэй прекрасно понимал, что он творит с мозгами. И если учесть все сотрясения мозга, которые пережил Эрнест, для него это могло быть катастрофой.

Тут, поверх плеча доктора, Хемингуэй увидел его в белом халате и прорычал:

– Криди! Ублюдок! Это ты все затеял. – Он повернулся к Мэри: – Этот человек! Он из этого блядского ФБР! Его зовут Донован Криди, я же рассказывал тебе о нем раньше, Мэри, вспомни! Он один из гребаных солдат Гувера!

Криди немного поежился – от удовольствия: как приятно, что Хемингуэй узнал его здесь и сейчас. Великолепно, что Хемингуэй теперь знает, кто привел его сюда, к неизбежному уничтожению.

– Вы видите, как далеко зашла паранойя, миссис Хемингуэй? Теперь, будьте добры, подпишите вот здесь…

– Криди, пожалуйста, нет! – кричал Хемингуэй снова и снова.

Он почувствовал, как в рот ему вложили резину, чтобы он не повредил зубов.

Затем это сверкание… и боль.

Откуда-то издалека, возможно, как ему показалось, во сне, он услышал, как Криди сказал:

– И еще раз. И еще раз после этого.

Раздался треск и белая вспышка. Старик почувствовал, как его мозг взорвался.

Маршрут Ханны и Гектора по пересеченной местности, изображенный красными чернилами, напоминал либо горизонтальную молнию, либо электрокардиограмму больного-сердечника с летальной аритмией.

Гектор сам называл себя шофером Ханны. Он купил детскую кроватку с алюминиевыми крючками, которыми прикрепил ее к заднему сиденью своей сине-голубой «белэр».

Ханна и Гектор ехали зигзагами то на юг, то на север. Тем не менее они продвигались ближе к западу, к Мэри, осторожно расспрашивая людей, чьи имена встречались в многочисленных биографиях и мемуарах на протяжении слишком многих бурных, кровавых десятилетий.