Ей внезапно пришло в голову что-то еще, что, по словам многих, говорил Папа. Его спросили, какой самый короткий рассказ он написал, и Папа процитировал насмешливую рекламу: Продается пара детских туфель. Не ношенных.

Ханна изо всех сил старалась контролировать дыхание и не обращать внимания на боль в животе, которая была значительно сильнее, чем должна была быть, как она инстинктивно чувствовала.

Она посмотрела себе между ног. Все ее тело тряслось и было покрыто потом. Иногда, когда вспоминала, она через силу звала на помощь, бросая еще одну или две книги в окно, и ждала появления головки ребенка.

Много раз за десять или двадцать минут она боялась, что потеряет сознание от боли. Она уже не может больше ее выносить. Она мельком пожалела, что у нее нет пистолета.

Нет, отругала она себя. Это то, чего я никогда не сделаю.

Никогда.

Не важно, как плохо мне станет.

Не важно, как плохо мне станет. Этого я никогда не сделаю.

Но тут, когда она поняла, что больше вынести не в состоянии, боль изменилась, хотя и оставалась ужасной, как будто началось что-то новое, что-то, что – она вдруг поняла – имело конец и, следовательно, было терпимым.

Тут она увидела, что между ее ног появилось нечто окровавленное. Она натужилась, чтобы помочь, даже слегка сползла по деревянному полу, который был мокрым от простыни, промокшей от ее пота и отошедших вод, а также ее крови. Она охватила бедра уставшими руками, инстинктивно подтягиваясь, чтобы сократить родовой канал.

Внезапно она это увидела: между ее дрожащих, потных, окровавленных бедер лежал ее ребенок, весь красный и сморщенный.

Но что-то было явно не так. То, что появилось из нее, было не маленькой головкой, а вымазанной кровью попкой.

Она закричала.

Находиться здесь, пытаться родить ребенка без посторонней помощи было само по себе кошмаром. Ее муж должен был бы сейчас ходить семь раз вокруг дома по часовой стрелке или собирать рябиновые ягоды, чтобы облегчить ее страдания. Она не должна была оставаться одна, выносить все это в одиночестве.

Но она была одна – и видела, что ребенок не может родиться, он практически обречен погибнуть, его положение – верная смерть для него самого и матери.

Теперь еще это, подумала она и выругала себя. Что со мной такое, черт побери?

Ханна рассвирепела, теперь все пошло насмарку – все время считала, что у нее все хорошо, а оказалось, что она обречена.

Хватая ртом воздух, Ханна попыталась вспомнить, что нужно делать, если у плода ягодичное предлежание, как дать им обоим шанс на выживание.

Ханна знала, что даже в присутствии врача роды при ягодичном предлежании крайне опасны. Чаще всего делают кесарево сечение – операцию, которую Ханна при всем желании не могла сама себе сделать, даже если бы имела соответствующую подготовку.

Был еще один вариант. Она могла дать ребенку больше простора, разрезав себя от влагалища до заднего прохода. Даже будь у нее нож, Ханна сомневалась, что смогла бы себя разрезать. А теперь там уже застрял ребенок.

Было бы хоть немного легче, если бы этот ребенок был у нее не первым.

Но это не имело значения, поскольку это был первый ребенок, она была одна, ребенок лежал в ней попкой вперед. Скорее всего, и она, и ребенок умрут медленной смертью. Если бы только ребенок повернулся вниз головкой, Ханна была почти уверена, что справилась бы сама, точно так же, как делали другие женщины столетия до нее.

Но ее ребенок лежал неправильно.

Крошечные ножки младенца были прижаты к его маленькому сплющенному личику. Возможно, даже вероятно, что пуповина тоже располагалась неправильно, что она обмоталась вокруг тоненькой шейки ребенка.

Шейки ее уже мертвого ребенка.

Мертвого.

Смерть.

Ненайденная страна, которую Папа пытался найти едва ли не с рождения. Ханна относилась к этому вопросу иначе: наверняка лучше жить в надежде, чем прибыть в пункт назначения. Папа флиртовал со смертью с немногословной пылкостью. Ханна этой пылкости не разделяла. Она была в ужасе, что может умереть в одиночестве, рядом со своим крошечным мертвым ребенком, находившимся наполовину снаружи, наполовину внутри матери.

Пресвятая Богородица, до чего же больно.

Может быть, ребенок уже умер, причем некоторое время назад.

Конечно. Разумеется, ребенок мертв.

К этому привело все, что я делала до этого момента. Все, что только возможно, я делала неправильно, и все указывало на то, что ребенок мертв, готовило меня к этому.

Вообще-то, это все стечение обстоятельств и дикое невезение, уверила себя Ханна. Все зависит от величины головки и достаточно широкой тазобедренной кости – значительно более широкой, чем у подружки Кэтрин Баркли [38] или у той индианки из рассказа Папы, чей трусливый муж перерезал себе горло, потому что не мог слышать жуткие крики жены при родах.