— Спасибо, Пантелеич, — сказал Смолин, встал и тщательно завернул в пластиковый пакет чернильницу, а портсигары бережно рассовал по карманам. — Пойду окаянствовать…

Не первой молодости «паджеро» Смолина переваливался по колдобинам неширокой улочки довольно уверенно — зато идущий следом, то и дело отстававший чёрный новейший «лексус» часто притормаживал, шёл зигзагами, минуя особенно неприглядные рытвины. Временами Смолину, с ухмылочкой поглядывавшему в зеркало заднего вида, казалось, что роскошная тачка приобрела удручённый вид и, если б могла говорить, наверняка взвыла бы матом: куда вы меня загнали, ироды?

— А я-то думала, тут одни наркоманы… — сказала сидевшая рядом Инга.

Мимоходом покосившись на загорелые ножки, едва прикрытые в верхней части красной юбочкой, Смолин фыркнул:

— Тут и нормальные люди есть, то бишь алкаши…

Он до сих пор терзался сомнениями: правильно ли сделал, прихватив с собой на серьёзное дело эту плотвичку пера. Загорелых стройных ножек на свете превеликое множество — как и смазливых мордашек. А горький жизненный опыт учит, что наивность, непосредственность и некоторая надёжность в таких вот глазёнках в два счёта может обернуться нешуточными хлопотами, выскочившими из-под розовых губок вампирскими клычками. Никому нельзя доверять, особенно молодому поколению, которому в голову не вколачивали хотя бы того минимума идейной кормёжки, которую смолинское поколение всё же не целиком мимо ушей пропустило…

И успокаивал себя: это разумный профессиональный риск, всё предпринято для того, чтобы попробовать завести своего нужного человечка в популярной газете… а также, если карта ляжет удачно, ещё и посмотреть, как эта блузочка расстёгивается. И тем не менее в глубине души он чувствовал нечто несвойственное философии «одного на льдине», отчего на себя немного злился: не хватало в его годы человеку с его ухватками и жизненным опытом отвлекаться на нечто постороннее, мало было печальных примеров, что ли?

Он сбавил скорость до пешеходной, высунулся из окна, старательно разглядывая номера домишек. Остановил машину, поднял стёкла, выключил зажигание. Выпрыгнул первым и, обойдя джип, подал руку Инге, чтобы не поломала высокие каблучки, спрыгивая на пересечённую местность.

Вокруг, как и обычно в полдень, стояла относительная тишина, разве что в доме напротив орала музыка, а метрах в ста от них по широкой синусоиде брёл обтрёпанный абориген, громко мычавший некий неопределимый шлягер.

Подъехал «лексус», остановился впритык. Шофёр — если только это определение подходило к элегантному молодому мэну в полосатом галстуке — живенько выскочил, распахнул заднюю дверцу для патрона, и тот неторопливо, солидно извлёк свою персону из машины. Лет на десять помоложе Смолина, но ему дашь ещё меньше: сытая, ухоженная, благополучная физиономия, благородный загар не в вульгарном солярии заработан, а обретён где-нибудь на экзотических континентах. Личный массажист, конечно, здоровый образ жизни и всё такое. Хозяин жизни, хвостом его по голове. Нефтянка…

Господин Дегтяренко с некоторым неудовольствием втянул ноздрями воздух — запахи отовсюду долетали отнюдь не гламурные. Моментально определялось, что кто-то поблизости держит свиней, а его соседи вовсю пользуются обычным фанерным сортиром. И всё такое прочее, вплоть до тощей собаки беспризорного вида, которая как раз старательно справляла нужду чуть ли не под колесом «паджеро».

— Куда прикажете? — с нескрываемой иронией поинтересовался Дегтяренко.

Смолин кивнул в сторону невысоких покосившихся ворот. Во дворе располагалась убогая избушка, вполне может оказаться, помнившая ещё те времена, когда легендарный царский пристав Мигуля с единственным на всю губернию ротвейлером гонял тут преступный элемент. Посеревшие брёвна, крыша прохудилась, в крохотном палисаднике не цветики идиллически произрастают, а набросаны какие-то ржавые железяки и, вовсе уж ни к селу ни к городу, валяется длинная жестяная вывеска «Баня № 43».

С той стороны ворот заливалась визгливым лаем собачонка, судя по скудному голоску, небольшая. Смолин без церемоний подошёл к калитке и загрохотал в неё кулаком. Сначала последствий не было никаких, потом заскрипела дверь, и чей-то пропитой голос рявкнул хрипло:

— Какого… вашу… долбитесь… на…?

— Отворяй, Сергеич! — крикнул Смолин. — Это я, с клиентом!

— С фуентом… — заворчали внутри.

Но тут же, судя по звукам и яростному мату, хозяин загнал шавку в сараюшки, запер и неторопливо отпер калитку. Пригляделся, отступил на два шага:

— Заходите, коли припёрлись…

Это был субъект лет семидесяти, худющий и нескладный, в трёхдневной щетине на впалых щеках. Будучи босиком, он тем не менее щеголял в замызганном костюме в полосочку (пиджачишко поверх тельняшки с прорехой на худом пузе, на лацкане две медали с засаленными, потерявшими вовсе цвет ленточками: «За освоение целинных земель» и «За трудовое отличие». От него распространялась волна застарелого перегара и прочие, столь же предосудительные ароматы.

Покачавшись и поморгав, он неожиданно повернулся и, не оглядываясь, зашлёпал босыми ногами в дом. Смолин ободряюще кивнул спутникам и первым направился следом.

Миновав тёмные сени, они оказались в большой и единственной комнате, обилием меблировки, в общем, не страдавшей: огромный покоробившийся шифоньер из прессованной фанеры, шкафчик, наподобие кухонного, постель, стол, парочка стульев. Справа, за лишённым двери проёмом, располагалась крохотная кухонька с большой русской печью и миллиардами мух.

Хозяин торопливо плюхнулся за стол, где стояли полупустая поллитровка, кусок газеты со ссохшимися солёными огурцами и буханкой хлеба, а также консервная банка, переполненная окурками. Налил себе в пластиковый стаканчик, выпил, поморщился и сообщил: