Подойдя к верхней ступеньке лестницы, Смолин встал чуть в стороне, чтобы не мешать прохожим, посмотрел вниз. Кое-где трудами городских властей Кача была облагорожена достаточно красивыми набережными, фонарями и скамейками — но здесь она оставалась в первозданности: полоса медленной серой воды шириной метров пятнадцать с усыпанными всевозможным мусором берегами.

Смолин заглянул в карту, где рукой Гонзица был старательно обведён чуточку неправильный квадрат, получившийся таковым не от дрожания нетвёрдой руки, а оттого, что таким участок и был некогда в плане. Привязаться к местности было несложно, ошибки при первом осмотре возможны, но мелкие, ни на что принципиально не влияющие…

Прилегающая к речке местность поросла жёсткой невысокой травой. Как ни вглядывался Смолин, он не разглядел остатков флигелей, двухэтажного справного особняка и помянутых кирпичных мастерских. Разве что справа метров на пять протянулся совсем невысокий бугор, скорее уж угадывавшийся — ну да, жалкие остатки одного-единственного фундамента, чёрт его ведает, мастерской или жилого строения…

Прекрасно известно, почему именно здесь не осталось камня на камне — единственное местечко в Шантарске, где в девятнадцатом грохотал настоящий бой, а не просто ожесточённая уличная перестрелка. Вон с тех высоток рвался в низину, за Качу, полковник Лопашенко с остатками своего полка и четырьмя трёхдюймовками — это для него была самая короткая и удобная дорога, чтобы прорваться на Сибирский тракт и уйти следом за отступающей армией «верховного правителя». Полковник, прекрасно понимавший, что через часок-другой в тыл к нему выйдут наседающие кутевановцы, пошёл ва-банк — ну а оборонявший со своими красными орлами этот берег горячий партизанский командир Кабарашвили тоже не собирался ни отступать, ни уступать.

Вот и нашла коса на камень… Плюнув на экономию боеприпасов, Лопашенко яростным огнём четырёх полевых орудий буквально в клочья разнёс и усадьбу Бессмертных, и два соседних дома, где засели с двумя пулемётами не имевшие артиллерии партизаны — тогда только, потеряв не менее половины наличного состава, раненый Кабарашвили приказал отходить. Бросив все орудия, полковник прорвался-таки на этот берег и добрался до тракта — дальнейшей его судьбы Смолин не знал, да и не собирался интересоваться. Когда жизнь немного наладилась, в развалинах обосновались воры-разбойнички с приличным дореволюционным стажем и около года благоденствовали — но потом тогдашний начальник угро, дабы лишить элементов убежища, по договорённости с партийной властью устроил очередной революционный субботник, в ходе которого остатки усадьбы и прилегающих строений были в буквальном смысле сровнены с землёй. Произошло это то ли в двадцать втором, то ли в двадцать третьем — и так уж получилось, что больше в этих местах ничего не строили; город разрастался сразу в нескольких других направлениях, а до бывшей Новокузнечной, шестьдесят шесть, шестьдесят семь и шестьдесят восемь у всех последующих властей так никогда и не дошли руки…

Ещё раз сверившись с планом, Смолин окончательно убедился, что никакой ошибки или неточности быть не может: вся бывшая усадьба Бессмертных, пятьдесят с лишним соток, представляла сейчас голую землю, совершенно бесхозный пустырь.

Только теперь до него дошло. Только теперь он проникся идеей покойного Никифора — и вновь, в который раз, мысленно снял шляпу перед старым волчарой. Действительно, среди недостатков Чепурнова не было одного — мелочности. Не работал по мелочам Кащей, чего не было, того не было. Голова…

Глава 6

АГЛИЦКАЯ БЛОХА И ШАНТАРСКИЕ ЧУДОДЕИ

Две зверюги надрывались бухающим лаем по ту сторону забора, стервенели ещё с минутку. Потом хлопнула дверь, Маэстро рявкнул на них с крыльца, судя по звукам, сцапал за ошейники и потащил в вольер. Они всё ещё лаяли, но уже издали, с одного места.

Клацнул засов, калитка распахнулась, и Смолин шагнул во двор. Маэстро поднял ладони, показывая, что для рукопожатий не время — руки запачканы машинным маслом и синей краской.

— Привет, — сказал Смолин, запирая за собой калитку. — Что изобретаешь?

— Да так, вечный двигатель… Пошли.

Из вольера на Смолина враждебно таращились две кавказских овчарки — серая и чёрная. Он побыстрее прошёл в дом, хотя видел, что капитальную загородку им ни за что не сковырнуть. Маэстро шагал впереди — низенький лысоватый мужичок самого прозаического облика, в тельняшке-безрукавке и жёваных трениках, парой лет постарше Смолина. Прямо перед носом он торопливо прикрыл левую дверь. Смолин ничуть не обиделся — он был лишь одним из великого множества клиентов, сам не лез в чужие дела и не хотел, чтобы лезли в те, с какими он сюда приходил, так что всё было правильно. Главное правило профессиональной этики, касавшееся огласки, заключалось в том, что Маэстро непременно предупреждал своих, если вещица его работы обосновывалась на шантарском рынке…

Смолин прошёл в другую дверь, направо, гостеприимно перед ним распахнутую. В обширной комнате стояли три стола, а на них чего только не было… Глаза разбегались.

— Готовы портсигарчики, — сказал Маэстро совершенно буднично. — Как?

Смолин повертел оба, кивнул:

— Золотые у тебя руки, что тут скажешь…

Один портсигарчик, плоский, нестандартного размера, был украшен припаянной на верхней крышке большой австрийской серебряной медалью «За храбрость» с барельефом кайзера и короля Франца-Иосифа. Второй, тоже серебряный, обычных пропорций, мало чем отличавшихся от современных — довоенным латышским полковым знаком с тремя белыми эмалевыми звёздами, мечом и монограммой…

После того как они вылежались в соответствующих условиях, создавалось полное впечатление, что и медаль, и полковик присутствовали на портсигарах изначально, а не были мастерски присобачены золотыми руками Маэстро две недели назад…

Это были не подделки, а вещички классом повыше — так называемые сборки. И медаль, и знак — подлинные. Австрийская медаль красуется на доподлинном австрийском портсигаре, сработанном венскими ювелирами ещё до Первой мировой, латышский знак — опять-таки на подлиннике лиепайской работы двадцатых годов (снабжённом вдобавок и советской переклеймовкой, «восемьсотсемьдесятпяткой»).