Такъ стихійно родящаяся — вн законовъ разума и законовъ морали — любовь, стихійно-же въ самомъ основаніи своемъ проникается нравственнымъ началомъ. Любовь выростаетъ — и не можетъ быть иначе — въ рядъ суровыхъ требованій и къ себ и къ объекту своей любви.

И, если патріотизмъ или націонализмъ есть такая любовь, тмъ самымъ они исключаютъ возможность насилій, они не могутъ питаться людодствомъ, человконенавистническими чувствами.

Если я люблю «мое» отечество, то въ этой любви я заключаю любовь и къ «чужому» отечеству или, по крайней мр, ограждаю, чтобы любимое другими — «ихъ» отечество не пострадало отъ «моей любви» къ «моему» отечеству.

Какъ истинное свободолюбіе есть не только свобода для себя, но свобода для другихъ, для всхъ, и, наоборотъ, въ свобод только для себя заключена несвобода всхъ остальныхъ, такъ истинная любовь къ отечеству предполагаетъ несомннное любовное отношеніе къ отечеству другихъ и пониманіе въ другихъ «ихъ» любви къ своему отечеству.

Только тотъ, кто любитъ свою страну, свой языкъ — можетъ по настоящему понимать любовь къ другой стран, ибо знаетъ, какой могучій отрадный источникъ радостныхъ, счастливыхъ, благородныхъ человческихъ чувствъ заключенъ въ ней.

Любовью къ своей родин, пониманіемъ нравственной красоты и прелести чужой страны — мы лишній разъ незримо приближаемся къ познанію высшаго человческаго чувства — человческаго братства.

Творческая работа всегда идетъ черезъ индивидуальное и конкретное къ общему и идеальному. Только черезъ личный, непосредственный опытъ постигаешь себя членомъ союза равноправныхъ индивидуальностей. Жизнь прогрессирующей національности, какъ жизнь освобождающейся личности, должна избирать средства, соотвтствующія тмъ нравственнымъ началамъ, коимъ она считаетъ себя призванной служить. И только такой націонализмъ, не противорчащій нравственному сознанію ни цлаго, ни его частей, не считаетъ, по чудесному опредленію В. Соловьева, «истиннымъ и прекраснымъ утверждать себя и свою національность, а прямо утверждаетъ себя въ истинномъ и прекрасномъ».

Такъ каждый народъ, сознавая свою міровую роль, пріобщается къ общечеловческому творчеству. И, какъ свободный человкъ не мирится съ существованіемъ рабовъ, такъ свободный народъ не можетъ мириться съ теоріями о зависимыхъ, второстепенныхъ народахъ и ихъ фактическимъ существованіемъ.

Сознаніе общности нравственныхъ цлей должно соединить и оравноправить отдльные народы. Никто, не отказываясь отъ «себя» и «своего», будетъ служить «себ» и всмъ.

Замчательный русскій лингвистъ Потебня, съ свойственной ему глубиной однажды писалъ: «... Если цивилизація состоитъ, между прочимъ, въ созданіи и развитіи литературъ, и если литературное образованіе, скажемъ больше, если та доля грамотности, которая нужна для пользованія молитвенникомъ, библіею, календаремъ на родномъ язык, есть могущественнйшее средство предохраненія личности отъ денаціонализаціи, то цивилизація не только сама по себ не сглаживаетъ народностей, но содйствуетъ ихъ укрпленію.» («Мысль и языкъ»).

Наоборотъ, формулы космополитизма звучатъ безнадежной схоластикой. Это — отвлеченныя догмы, блдные призраки. Въ нихъ нтъ реальнаго содержанія и паосъ ихъ — чисто риторическій. Въ данныхъ намъ формахъ психологическаго развитія космополитъ все еще остается существомъ «метафизическимъ».

Не было и нтъ еще людей вн определенной народности. Человкъ, если онъ не анекдотическое исключеніе, не можетъ не имть любви къ своей стран, своему языку, своей народной культур. Никогда — за исключеніемъ рдчайшихъ случаевъ — «чужое» ему не можетъ быть такъ доступно, какъ «свое». Вспомнимъ Герцена, Печерина... и сколько другихъ...

Космополитизмъ можетъ уживаться разв только съ абсолютнымъ индивидуализмомъ, такъ какъ послдній въ своемъ безграничномъ эгоизм, отвергающемъ свободу и равенство, разумется, самъ свободне отъ какихъ-либо обязательствъ и какой либо отвтственности въ обширномъ универзум, чмъ въ относительно узкихъ рамкахъ опредленной общественности или народности.

Въ этомъ смысл, наиболе послдовательнымъ и неуязвимымъ космополитомъ является бездушный капиталъ, который въ погон за большей прибылью не разбираетъ странъ и ту назоветъ своимъ отечествомъ, которая обезпечитъ ему наивысшій процентъ.

Такими космополитами кишла замчательная историческая эпоха — эпоха перехода къ новому времени. «Онъ не былъ ни нмцемъ, ни швейцарцемъ, ни фламандцемъ, ни французомъ, ни испанцемъ — пишетъ Ж. Орсье про знаменитаго авантюриста XVI-го вка Агриппу Неттесгеймскаго. — Онъ былъ всмъ сразу, судя по сторон, откуда дулъ втеръ удачи». Эти люди хали туда, гд имъ хорошо платили за ихъ талантъ, и тамъ устраивали они свое отечество. Но этотъ торгашескій индивидуализмъ давно исчезъ, и даже современные капитаны индустріи, помимо капиталистической «гордости», имютъ въ своемъ человческомъ баланс немного и «любви къ отечеству».

И, если мы склонны утверждать анархизмъ, какъ реалистическое міросозерцаніе, какъ любовь къ живой личности, а не къ мистическому мсиву по трафаретной рецептур, мы должны будемъ согласиться съ старымъ мыслителемъ Гердеромъ, предпочитавшимъ энергичнаго, полнаго жизни и любви къ своему племени дикаря — «цивилизованной тни», увлекаемой восторгомъ передъ «призракомъ рода человческаго».

Да, анархизмъ есть философія жизни, культъ всего реальнаго, индивидуальнаго, своеобразнаго въ ней и потому «націонализмъ», какъ живое, здоровое чувство любви къ своей родин, не можетъ не быть однимъ изъ элементовъ его всеобъемлющаго міросозерцанія.