1) Прежде всего, покрывается ли человкъ, личность, во всемъ ея своеобразіи и полнот, даже независимо отъ степени ея культуры, понятіемъ пролетарія?

Пролетарское состояніе есть опредленная соціально-экономическая категорія и только. Называть даннаго человка пролетаріемъ, значитъ характеризовать его въ опредленномъ план, обрисовать его соціальную природу. Но пролетарій есть не только пролетарій, не только членъ опредленной соціальной культуры, но и человкъ, личность — своеобразная, имющая кром соціальной еще и индивидуальную природу, и чмъ боле одаренная, тмъ мене годная укладываться цликомъ въ рамки только пролетарскаго міросозерцанія.

Слдовательно, говорить, что пролетарій не иметъ отечества, значитъ сказать: человкъ — пролетарій, поскольку онъ пролетарій, не иметъ отечества. Но это еще не значитъ, что онъ дйствительно не знаетъ отечества или не любитъ его, такъ какъ пролетарность — лишь часть его человческой природы въ ея спеціальномъ выраженіи. Закрывать глаза на это свидтельствовало-бы, во первыхъ, о нежеланіи считаться съ подлинной человческой природой, богатствомъ ея особенностей и настроеній, съ другой подчинить все индивидуальное своеобразіе личности моменту только соціальному.

И то и другое можетъ имть мсто, гд угодно, но не въ анархизм. Анархизмъ отправляется отъ личности, а не отъ ея соціальнаго клейма, и протестуетъ противъ рабскаго подчиненія личнаго соціальному.

2) Непосредственное знакомство съ жизнью, хотя-бы изученіе разнообразныхъ національныхъ формъ пролетаріата, показываетъ намъ съ полной очевидностью, какъ ошибочно характеризовать весь международный пролетаріатъ, какъ единое цлое, солидарно шествующее къ освобожденію и въ своихъ теоретическихъ и въ своихъ практическихъ путяхъ.

Среди разнообразныхъ антагонизмовъ, дйствующихъ въ пролетарской сред, національные антагонизмы также имютъ свое мсто.

Духъ и тактика англійскаго трэдъ-юніониста, германскаго соціалъ-демократа, французскаго синдикалиста, русскаго анархиста — глубоко различны. Было бы страннымъ настаивать на серьезномъ внутреннемъ сродств русскаго и германскаго, или германскаго и французскаго соціалъ-демократовъ. Кром вншняго рабскаго преклоненія передъ авторитетной указкой Маркса — ничего общаго между ними нтъ. Въ то время, какъ французскій соціалъ-демократъ, несмотря на весь «экономическій матеріализмъ», прежде всего — скептикъ и бунтарь (кажущееся противорчіе), нмецкій — атеистъ и бухгалтеръ, русскій — варваръ — идолопоклонникъ. Одинъ требуетъ жертвъ, другой хочетъ самъ быть первой жертвой; одинъ хочетъ благъ культуры, другой въ порыв отвлеченнаго паоса готовъ похоронить всю культуру. То что для одного есть методъ, для другого есть міросозерцаніе и т. д. и т. д.

Принадлежность къ Интернаціоналу, такимъ-образомъ, не можетъ еще устранить ни непониманія, ни непримиримости.

И это внутреннее, «слишкомъ—человческое» живетъ глубоко подъ казарменно-нивеллирующей скорлупой и время отъ времени вспыхиваетъ, обнаруживая неизгладимыя, чисто народныя черты въ опредленномъ пролетарскомъ тип и давая, такимъ-образомъ, еще лишнее доказательство богатства, разносторонности и своеобразія человческой природы. Иммиграціи, эмиграціи, войны — даютъ довольно краснорчивыхъ иллюстрацій. И глубокая ошибка — относить ихъ на долю недостаточной сознательности, злонамреннаго увлеченія въ «антипролетарскомъ направленіи» зарвавшимися или продажными вождями.

Причины — глубже. Он — въ наличности того остатка, который неразложимъ ни на какія пролетарскія функціи и который живетъ, невзирая ни на какія классификаціи и программы партійныхъ мудрецовъ.

Этотъ остатокъ — неустранимая любовь къ своей стран, своему языку, своему народу, его творчеству, всмъ особенностямъ его быта. И, если можно и должно отвергнуть «свою» капиталистическую культуру, «свои» таможни, «свой» милитаризмъ, то ничмъ не изгонишь изъ ума и сердца человка любви къ своему солнцу и своей земл.

Это чувство — ирраціонально и конкретно, оно — сильне любой раціоналистической формулы и не считается ни съ какими теоретическими аргументами.

Оно — инстинктъ, вложенный въ насъ самымъ актомъ нашего рожденія въ извстной матеріальной и психологической сред. Намъ безконечно дорогъ нашъ языкъ, намъ особенно понятны и милы обычаи нашей родины. Вся обстановка — природа, мста, люди — связанная съ нашимъ дтствомъ, съ нашими юными, творческими годами, для насъ полна особой интимной прелести. И это чувство изжить нельзя.

Оно умираетъ вмст съ человкомъ.

Это чувство — неразложимо ни на какія интеллектуальныя клточки. Казалось бы, общая культура, общность умственныхъ интересовъ должны тсне сливать между собою людей. А между тмъ... самыя высокія культурныя цнности оказываются безсильными передъ сладкими и тоскливыми воспоминаніями о «своемъ».

Это чувство — любовь. Какъ всякая любовь, это чувство — внразумно, возникаетъ стихійно; его нельзя подмнить или вытснить инымъ чувствомъ, какъ первую, неповторимую любовь. И такое чувство, по самой природ своей, не можетъ быть «дурно». Наоборотъ, оно обязываетъ къ подвигу, оно не знаетъ — холода, измны, компромисса. И вмст, — диктуя любящему готовность на жертвы для объекта своей любви, оно требуетъ и отъ послдняго соотвтствія тому нравственному ореолу, которымъ онъ окруженъ въ глазахъ любящаго.