Она с яростью плюнула, и попала прямо в ненавистную усатую физиономию. Как она могла терпеть этот позорный брак целых два года!

Из почтения к памяти рея Вито.

Следующий удар был таким сильным, что она даже его не почувствовала. В глазах вспыхнуло, пол и стены разьехались в разные стороны и почернели.

Амарела уронила голову на грудь, задыхаясь от ненависти и потрясения.

Энриго некотрое время постоял рядом, тяжело дыша, потом развернулся и вышел.

Хлопнула дверь и рейна Марген дель Сур наконец смогла заплакать.

Ветлуша сонно двигалась к морю, стиснутая каменными стенами. Раньше по ее изогнутым берегам лежали песчаные отмели, и подмытые за долгое время обрывы с торчащими корнями и ласточкиными гнездами. На деревянные мостки приходили стирать прачки, можно было поднырнуть снизу и опрокинуть корзину, так чтобы по воде полыли тяжелые белые полотнища простынь и человеческие рубахи, взахивая рукавами, словно утопающие.

Прачки крыли водяной народ всякими словами, но зимой бывало ставили у полыньи блюдо с горячими пирожками – чтобы в апреле лучше ломался на реке лед.

Ньет поднырнул под струю теплого течения, сильно отталкиваясь ногами, метнулся в тень моста и застыл над донной мутью, раскинув руки и слегка пошевеливая растопыренными пальцами. Потом он медленно перевернулся на спину и бездумно уставился на свет и темные кляксы, пятнавшие поверхность. По мосту грохотали фуры и легковые автомобили, опоры вибрировали, отдаваясь под ребрами, как отдается грохот барабана. Если слушать из реки – город колотится, как огромное сердце, пульсирует, проталкивает кровь по жилам.

Фолари улыбался, не мигая смотрел вверх, темные глаза оставались неподвижны.

Он так привык жить с людьми, что даже в воде не стал менять облик, так и болтался в мутной толще облаченный в человечью одежду, только сандалии скинул на набережной. Сильно толкнула вода, вскипели белые пузыри – с моста прыгнул кто-то из своих, кажется Озерка, подплыла к нему, двигаясь рывками, бледное личико под водой казалось зеленым.

Ньет безразлично отвернулся.

Озерка совсем юная, родилась, когда Ветлушу уже начали забирать в камень и почти не помнит, как тут все было раньше.

Набережная для нее – родной дом.

Ньет же не вылезал на сушу, пока в реке не стало невозможно жить.

Поглядывал на мир с изнанки, подплывал к поверхности.

Он прикрыл глаза и стал думать как было раньше.

Память фолари – бесконечный океан, в котором обрывки чужих воспоминаний путаются со своими, и все перемешивает соленая вода времени... Никогда не знаешь точно – твое ли это воспоминание, или чужое. Фолари не считают свой возраст, взрослеют не как люди, и прошлое их нелинейно, а ветвится, как куст водорослей. В глубине памяти все сливается, остается только общее "я".

Я, который дремлет в спокойной, пронизанной лучами воде.

Она снова проходит по мосткам, там, по Ту Сторону. Осклизлые доски чуть вздрагивают, плотная волна ударяет в бок, щекотно резонирует в боковой линии.

Я просыпаюсь.

Рывками, то и дело зависая в холодных струях, поднимаюсь со дна. Хожу кругами. Приглядываюсь.

Она бывает надолго задерживается там, наверху. Иногда вода начинает дрожать чуть сильнее, звуки расходятся радужными всплесками, переливаются.

Это она поет.

Я выгибаюсь, переворачиваюсь в этом дрожании, острые перья на плечах топорщатся, натягиваются перепонки меж пальцами рук.

Щелк... хвост выстреливает, как кнут, прогоняя в зеленоватой толще гудящую волну.

Может быть она смотрит сейчас на серебристую, как чешуи на моих предплечьях, водяную рябь, видит, как ходят под тонкой амальгамой темные тени.

Одна из них – это я.

Проплывая сквозь туго натянутый уток стеблей кувшинок, я дергаю за них и яркие цветы с Той Стороны пляшут.

Изнанка всего.

Все изламывается, пересекая границу, и свет, и воздух и сила звуков.

А что будет со мной? Если выгляну?

Я медленно проплываю под мостками, затаиваюсь в темной тени, вглядываясь в колеблющееся полотно лучей.

Каждый день мы играем в одну и ту же игру.

Она наверное не знает, что я тут живу, иначе игра стала бы не такой интересной.

Тихий стук, один, другой.

Я отираюсь плечом о скользкую тину, наросшую на бревнах, терпеливо слежу.