Вложил поводья в руки и улыбнулся.

— Не надо по камням. На руках унесу.

Но о трактире больше не заговаривал. Даже тогда, когда угодили под проливной холодный дождь. Смотрел, как катятся струйки дождя по ее лицу. Стекают за ворот подкольчужника и не раз порывался что — то сказать, но так и не сказал, ожидая, что она первая заговорит. Но и она молчала. А дождь хлестал все сильнее и сильнее, а к вечеру еще и ветер поднялся. И бросал потоки ледяной воды прямо в лицо. Ночь коротали, прижавшись друг к другу под развесистыми сосновыми лапами.

Надо было тебя послушать, Лада, и мимо ольхи ехать. — Сказал он утром, глядя на ее мокрое лицо. — Озябла? Пройдет дождь, разведем костер, обогреемся.

Но и днем дождь не прекратился. Стеной встал у них на пути. Руку вытяни, пальцец не увидишь.

Дорога вывернула к реке, открыв, обнесенное тыном, городище. И Ралогор, даже не посмотрев в сторону продрогшей княжны, решительно направил своего жеребца по склону вниз, к нему. Ноги лошади скользили по раскисшей земли, она пугливо всхрапывала, норовя сесть на круп, и косила на нег глазом.

Ворота в город были еще открыты. Страж, выглянув, бросил на них злой взгляд, и вышел, поеживаясь, навстречу.

— Кто? Зачем?

— Постоялый двор есть? — Спросил, не ответив, Радогор и бросил ему серебряную денежку.

— Вниз, к реке держи. Не проедешь. — Проворчал страж. — Еще одну. С головы по деньге.

Взгляд его, пока рука с серебром тянулась к кошелю. Заметил княжескую гривну на груди Радогора и в глазах появилось сожаление. Гости не из простых, можно было въездного вдвое запросить. Но промолчал, отступил в сторону, пропуская и скрылся под досщатым навесом.

Город показался им неказистым и на редкость несуразным. Утонул в грязи, разбросав в беспорядке домики и домишки. Дорога спустилась вниз и уткнулась в покосившееся строение. Плотно окруженное грудами мусора. Через не плотно закрытые двери до них донеслись голоса, прерываемые с завидным постоянством молодецким пьяными криками. Остановились у коновязи с десятком привязанных лошадей. Здесь же в беспорядке, задрав оглобли к небу, мокли телеги.

По скрипучим ступеням поднялись на крыльцо. Радогор толкнул двери и первым шагнул в трактир. Спертый, тяжелый от мокрой одежды, ядреного пота, закисших отходов и перегара ударил в ноздри, заставив поморщиться. Низкий, почерневший от копоти и испарений, потолок, два десятка длинных столов с такими же лавками да очаг составляли все убранство трактира. И гости, в большинстве своем, были загнаны за эти стены по ой же причине, что и они. По одну сторону от дверей нашли себе место десяток, а может чуть больше, селян, по другую, ближе к очагу развеселая кампания. Не похожая на селян, но и на воев тоже Дюжими голосами горланили залихватскую песне, вторя ей ударами кулаков в столешницу. И вкладывали в песню столько силы, что, казалось, еще одна такая песня и стол развалится. Лица красные. И не поймешь сразу от вина ли или от того усердия, которое вкладывали они в песню. Волосы слиплись от пота, бороды вымокли в вине.

Покосились на звук скрипнувших дверей, но Радогора, казалось, не заметили, зато Владу окинули оценивающим взглядом.

— Радо, уж лучше в лесу, чем здесь. — Шепнула она ему, скрывшись за его спиной. — тут и пес к утру околеет.

— Ба! Поляница!

Радогор широкими шагами шел к очагу, по пути выдернув лавку. Поравнялся с крикуном и зажав его голову в ладони, добродушно попросил.

— Отвернись, ослепнешь.

И вернул голову в то положение, в котором она была прежде.

— Садись, Лада, осушись. — И оглянулся по сторонам в поисках трактирщика. — Хозяин!

Тот не большой опыт общения с трактирщиками, который он приобрел в обществе Смура и Ратимира, позволял ему чувствовать себя спокойно и уверенно. И он добавив голосу железа, повторил. — Хозяин!

Где — то на поверхе простуженно заскрипели половицы послышались тяжелые шаги и на лестнице появился грузный, угрюмого вида, мужик с нечесаной головой и взлохмаченной бородой.

— Комнату и ужин!

Крепкий голос, могучие плечи, пара мечей за спиной заставили хозяина из осторожности отступить по лестнице на пару ступенек вверх.

— Комнат нет, а ужин если изволите подождать.

Взгляд Радогора застыл, налился стужей и остановился на переносице хозяина.

— Комнату и ужин. И вели затопить печь, чтобы мы смогли просушить одежду. И поторопись. Я не люблю ждать!

Хотел еще пару слов добавить для ясности, но не успел.

За спиной раздался гневный голос княжны. Дикий мужской вопль и отчаянная ругань.

Обернулся. Тот, кому он только, что посоветовал отвернуть и смотреть в другую сторону, сидел с бледным лицом и неестественно вывернутой рукой, а боевой нож Влады застыл на его шее под бородой. Его друзья повскакивали с лавок и схватились за ножи.

Покачал головой, с удовлетворением отметив, что его уроки не пропали даром и Влада все проделала наилучшим образом. И с полным равнодушием посоветовал.

— Зарежь его, моя княжна. Не мучай… Пожалей. Все равно до весны не доживет. А завтра со старшины я потребую виру за твою обиду. А за одно и с этого недотепы, глаза которого не видят княжескую гривну.

Влада помедлила, словно раздумывая над тем, воспользоваться ли советом Радогора и зарезать бедалагу или дать ему пострадать в ожидании скорой кончины и с большой неохотой вернула нож в ножны. И тихо, но угрожающе прошипела.