Рассвет брезжит, а они все друг другом не насытятся. И лишь изредка вспоминают.

— Пора…

— Пора, Радо!

И еще крепче прижимает его своим телом к цветочному ложу. И не встать, не оторваться ему от этого жаркого тела, как бы не хотел. А и хотел ли?

— Мавка. — Шепчет он исцелованными губами.

— Мавка! — С радостью соглашается она. — А ты не верил, когда говорила тебе, что заманю.

Волосы скатываются по плечам на его лицо. А тело жадно тянется к его рукам, чтобы снова и снова утонуть, раствориться в беспамятстве первой девичьей любви.

За лазом то жалобно скулит, потеряв терпение, Ягодка, то ворчит сердито, страдая от мук голода.

Только что рассвет в их прибежище заглядывал бесстыдно, срамник этакий, а глядь, уж снова ночь опустилась.

Влада села, оперлась на руку и заглянула в его глаза. Груди, отяжелевшие за ночь, в лицо уставились. Так и просятся в руки.

Поймала его взгляд и весело, переливчато, рассмеялась.

— Тесно им стало в коже, так и вылетели бы наружу и пали тебе в ладошки.

Раскраснелась от своей дерзкой прямоты и спряталась на его плече.

— Есть хочется так, что хоть от тебя по кусочку откусывай и глотай не пережевывая. — Все с тем же смехом проговорила она. И острыми зубками попробовала прикусить грудь. Но зубки скользнули, как по железу. — У — у — у…

— А кто тебя понесет, если обкусаешь? — Улыбнулся он, поднимаясь. И, наконец — то, почувствовал усталость. Но не ту, от которой плечи ломит и спина ноет. А другую, веселую и ненадоедливую.

— Ты еще и нести можешь? — Удивилась она, не пряча взгляда, разглядывая его сильное, гибкое тело.

Ухватилась двумя руками за его ладонь и настойчиво потянула к себе. Щека коснулась чего — то твердого и упругого. Отстранилась и бездумно провела рукой. И сразу же тело забилось в судорогах. Зарделась и откинулась на спину, увлекая его за собой.

«Ему можно, а мне нет?» — Шало подумала она, глядя в его лицо бессовестными, как ей казалось, глазами.

Но скоро, скорее, чем хотелось бы ей, она уснула, совершенно обессиленная, свернувшись на груди под его рукой и закинув ногу на его живот. Проснулась неожиданно быстро. Только вроде глаза закрыла, а он уже стоит на ногах и зашнуровывает свой подкольчужник. Сквозь ресницы, не помня о своей наготе, следила за ним, чувствуя, как снова бешено колотится ее сердце. Затянулся широким поясным ремнем, повязал волосы ремешком через лоб, перевязь с мечом легла на плечи. Дивный витязь из чужих далеких земель! У наших рубаха из — под доспеха ниже колен, меч в ногах путается. И бородища веником. У Радогора же все ладно. И все к месту.

— Вставай, Ладушка. — Не оборачиваясь, мягко сказал он, почувствовав на себе ее взгляд.

И не утерпев. Оглянулся и, не скрывая удовольствия, посмотрел на ее тело.

— Не смотри на меня так, Радо. Совестно.

— И почему бы? — улыбнулся он, туже затягивая перевязь с мечом.

— А вдруг опять не утерплю? — Прошептала она и отвела взгляд в сторону. — Сил нет, до чего изголодалась.

Натянула на себя рубаху и кинулась к ручью. Вернулась с порозовевшим лицом и повеселевшими глазами. А на холстине ее ждала их незатейливая еда. Пока урча и постанывая от удовольствия глотала мясо кусок за куском, он перетягивал ее ступни. И не утерпев, коснулся колена и перебрался к бедру. Перестав есть, она наклонив голову, следила за его рукой, забыв совсем, что так и не успела надеть портки. Но рука неожиданно остановилась, так и не добравшись до тайного.

С трудом сдержала вздох разочарования.

— Пора, Ладушка. — повторил он снова, — Сидим здесь, а беду навстречу торопится. Бэр наш затемно, устав ждать, ушел.

— Тогда уж лучше здесь ее ждать, чем к ней бежать. — без всякой надежды невнятно проговорила, дожевывая остатки мяса. И попросила. — Отвернись, Радо, я в портки залезу.

— А вот и не отвернусь — Улыбнулся он, подразнивая ее. — так лезь.

— Уж и без того высмотрел, что было. А нет, так потом досмотришь. Ответила она и стыдливо потупила глаза. — Не завтра придем.

И вытянула руки ему навстречу, подставляя ему себя. И, устроившись на руках, проворковала.

— Ничего не утаю, не скрою. Все, что есть твое будет.

И заскользила губами по щеке.

— Не дразни. Брошу, Лада. — Взмолился он. — Тогда нам и вовсе не дойти. Или сама не видишь, через силу креплюсь?

Зашлась в счастливом смехе, откинулась спиной на руках и заглянула в глаза. А в них хмель бродит. Без вина пьяный. И удовлетворенно кивнула головой.

— Так тебе и надо. А мне, думаешь, легко было?

Не сказала. Только подумала, надеясь, что и так услышит.

А он уже торопился от ольхи, неся свою невесомую ношу. А Влада, глядя в сторону их убежища, не переставая шептала.

— Спасибо тебе, мать — ольха. Все, что сказала тебе, все исполню. Сын — Ольх. Дочь будет — Ольхой, Ольгой назову.

Радогор же уже не шел, бежал, легко, и почти не касаясь земли. И лицо, видела княжна, с каждым шагом каменеет. А глаза наливались зимней стужей.

— Притомишься, Радо. — Прошептала она ему на ухо. Проклиная, на чем свет стоит себя и свое бесстыдное тело. — пусти меня, ногами пойду.