Пришлось честно признаться.

— Только до коленок добрался. Выше не полез. Княжна рядом, над душой стояла. Все руки отхлестала мне, девичью честь оберегая.

— И поделом тебе. Не лезь под юбку… при людно.

Княжна, не выдержав, расхохоталась громко и заливисто, представив руку Радогора под бабкиной юбкой, и без сил повалилась на лавку, давясь от смеха. Бабка, угадав ее мысли, тоже улыбнулась.

— А не все тебе одной, озорница. И другим охота. — Со смехом выговорила она, чем развеселила княжну еще больше.

— От девок — поганок едва увела, так здесь на разлучницу натакалась. — Зашлась в смехе и чуть не скатилась с лавки.

— Открывай рот шире, так и не то еще будет.

И проплыла утицей по скрипучим половицам, улыбаясь.

Улыбнулся и Радогор.

— Я тебе травок для ног наставлю. И питье приготовлю. А там и бегом забегаешь.

Отбегала я уже свое, Радогор. — С тихой грустью, ответила ему Копыьиха. А глазах ее появилась тоска. — Мне бы доползать сколько отпущено.

— Добегаешь, не доползаешь, матушка. Зима не завтра придет. — Его глаза повеселели и он, широко раскинув руки, сказал. — хорошо у тебя здесь, матушка. Уезжать не хочется.

Потянул княжну за руку и подтолкнул ее к выходу.

— Хороших тебе снов, матушка.

Вран открыл сонные глаза, прислушиваясь к их разговору и перебрался по столу ближе к лавке. Раскрыл крылья, распушив перья и снова закрыл глаза, решив остаться на ночь в избе с бабкой.

Устраиваясь на ночь на просторной копне душистого сена, Влада неожиданно привстала и повернулась к нему всем телом.

— Радо, а ты почему про зиму заговорил?

— Плохо у нее с ногами, лада. — Не стал лукавить Радогор. — Как ходит и см не знаю. У не уже и ступни синеют, пятна черные местами пошли. И кровь по жилам плохо расходится. Застаивается, как вода в забытом колодце.

— А она знает? — Влада спросила, не скрывая жалости к одинокой старухе, и повернулась к избе.

— Ведунья! И не из плохих. Потому и ног мне не хотела показывать, чтобы не жалели. — С грустью произнес он. — нельзя нам с утра уходить. Сначала боль заговорю, а там и пойдем. Пусть хоть от нее не мается.

И хитро прищурился.

— Не боишься, Ладушка, что лешие со всей округи сбегутся на твою красоту поглядеть?

Охнула, закрылась руками и закрутилась на копне, оглядываясь на темный лес.

— Не увидишь. — Продолжал посмеиваться Радогор. — Стоит коряжина, ветки разбросала, руки, как сучья торчат, и только глаза горят. Высмотрят все, а мне что останется?

Поняла, что шутит и покраснела.

— Радо, а еще волхв! — Застучала кулачками по его груди. И засмущалась. Отвела глаза в сторону. — Все, все твое будет до последнего остаточка. И пусть смотрят, не забоюсь. Я и дольше могу здесь жить. Бабка сказала, что баба пока мужика в бане не перемоет, она и не баба вовсе. А я бы мыла тебя, мыла и водой окатывала…

Наклонилась к самому лицу. Заглядывая в глаза.

— Смотри, только глаз не отводи. — Шепчет, так что сердце замирает. — Для тебя одного растила и лелеяла их. Чтобы при одном их виде у тебя дух захватывало. Чтобы сжал ты меня своими руками и не отпускал.

— А лешие?

— Пусть от зависти совсем засохнут. — Решительно заявила она. — Я и завтра не поеду. Уж так мне здесь хорошо, что слов нет. И с ножом ко мне в светлицу ни кто не крадется.

Совсем уж неожиданно закончила она. И сразу губы затряслись.

— За что они меня так, Радо? Я же и сделать еще ни чего не успела. Ни плохого, ни хорошего. Ничего!

Радогор прижал ее к своей груди и, успокаивая, провел несколько раз ладонью по голове.

— Ты дочь князя, которого ненавидит Упырь с дрягвы — болота. — Сказал Радогор, бережно и нежно касаясь губами ее глаз.

— Знала бы, что будет так, осталась бы под ольхой и тебя бы не выпустила. Не выгнала бы мать — ольха.

Под его сильной и ласковой рукой незаметно успокоилась и скоро забыла все печали — горести. И про леших, которые другого времени не нашли, чтобы на них поглядеть бесстыжими глазищами.

А вскоре и уснула на плече, спрятавшись под его рукой. А он еще долго лежал, глядя на россыпи звезд и припоминая дедковы рассказы про неведомые земли, про людей, живущих там, пока сам не уснул, под ее мерное дыхание.

Встал, когда рассветный туман стоял еще над лесом. Осторожно, чтобы не разбудить княжну, сполз с копны и прикрыл ее холстиной.

— Не спится, молодец? Рано встал. Спал бы да спал. Пока молод. Состаришься, уж не поспишь.

Копытиха сидела на крылечке, спрятав ноги под юбки. Прямо у ног валялся бэр а вран подремывал, примостившись на распахнутой двери.