Я попрощался и повесил трубку. Меня мутило. Я встал из-за стола и принялся ходить по комнате из угла в угол, чтобы хоть немного прийти в себя. Обычно это помогает привести мысли в порядок. Хотя какой, к черту, мог быть порядок в такой ситуации? Я стал невольным свидетелем убийства — на этот раз точно реального, а не придуманного, и это обязывало к действию. Но к какому, к какому?

Отправиться в полицию и просто рассказать все как есть, с самого начала? Ну да! Разбежался! У какого полицейского, усталого, замотанного, задавленного горами нераскрытых дел, хватит терпения выслушивать твой рассказ с самого начала? Тебя прервут уже на второй минуте и предложат воды, а потом в лучшем случае отправят к психологу, а скорее всего — за ворота. Начать с конца? Я, мол, знаю, что произошло убийство и, возможно, не одно.

— Так, так, — ответят тебе. — Это интересно. Пожалуйста, имена, адреса, факты.

— Понимаете, — скажешь ты. — У меня нет ни имен, ни адресов. Есть кличка, вернее, интернетовский ник убийцы: Милонгера.

— Но вы видели момент убийства? Труп? У вас есть вещественные доказательства?

— Нет, вещественных нет. И трупа я не видел. И самого убийства тоже.

— Тогда откуда же…

— Я прочитал об этом в интернете.

— Ах, в интернете. Ну-ну. А не расскажете ли нам, когда вас в последний раз госпитализировали по душевной болезни?

И так далее. Нет, идти в полицию мне попросту не с чем. Тогда что же делать? Что? Я бегал по комнате, вновь и вновь рассматривая и отбрасывая возможные варианты действий. Должно же быть что-то… Из любой ситуации всегда есть выход, даже из такой — как бы ее определить? — нестандартной. Ищи, ищи — требовал я от своего сознания, как неумелый дрессировщик — от издерганного, забитого, растерявшегося пса. Ищи, ищи… ты ведь можешь… хоть что, хоть какую-нибудь зацепочку, минимальную, но настоящую, доказанно настоящую…

Погоди! Стоп! В голове и в самом деле блеснуло что-то, ровно на секунду. Блеснуло и снова спряталось в дикой суматохе беспорядочных мыслей. Что это было? Что? Я не успел ухватить ни одной детали из этой драгоценной моментальной ясности, но одно знал точно: она объясняла если не все, то очень многое. Сжав голову обеими руками, я попытался восстановить последовательность своих предыдущих рассуждений. Как бы не так! Разве можно восстановить хаос? Черт!

Нет, не надо отчаиваться. Давай повторим последовательность действий — это проще. Так… это промелькнуло, когда я шел от двери мимо гиршуниного стола в направлении окна… Ну-ка, проделаем этот путь еще раз… Что-то снова шевельнулось на дне моего стонущего от перенапряжения сознания. Что это было? Проклятие, опять не успел! В следующий раз будь, пожалуйста, повнимательней. Я снова вернулся к двери и медленно двинулся прежним маршрутом, пристально вглядываясь в сумятицу своих бессвязных мыслей, в обрывки воспоминаний, в неясные очертания чувств.

Я обнаружил это ровно на полпути. Правда, находилось оно вовсе не там, где я его искал — не в голове. Это оказалось никакой не мыслью, и не воспоминанием, и не чувством, а самым что ни на есть материальным предметом. И лежал этот предмет на гиршунином столе, на месте, достаточно видном, чтобы я мог заметить его во время своих сиротских скитаний между дверью и окном. Это был огрызок карандаша, тот самый огрызок того самого карандаша!

Невероятные неожиданности жизни невероятны еще и тем, что, произойдя, кажутся сами собой разумеющимися. После того, как я увидел карандаш Ореха на гиршунином столе и картина событий развернулась передо мной во всей ее безжалостной полноте, я поразился не столько ужасной сути открывшегося мне объяснения, сколько его непререкаемой логичности. Я искренне удивлялся тому, что так долго не догадывался, так упорно не видел очевидного. Разве не сам я рассуждал о реальности «виртуальных» персонажей, об их назначении выражать чьи-то скрытые от поверхностного взгляда желания и побуждения, об их тенденции быть чьим-то «вторым я»… да что там вторым! — первым! Отчего же я не заметил типичного случая такой подмены, когда она произошла под самым моим носом? Невероятно, просто невероятно!

Милонгеры не существовало в природе: был Гиршуни, воплотивший себя в Милонгеру, придумывавший ее истории, говоривший ее языком, одержимый ее сумасшедшими фобиями, ее человеконенавистничеством. Нет, не совсем так: и фобии, и человеконенавистничество, и одержимость не имели никакого отношения к эфемерной интернетовской Милонгере — это были свойства человека во плоти и крови, человека по имени Аркадий Гиршуни… человека? — нет, не человека! — помешанного ушастого суслика, полного злобы и отвращения ко всему, что вольно или невольно встает у него на пути!

Мир не принимал его, не считал его за своего — что ж, тем хуже для мира! Гиршуни-Милонгера платил миру той же монетой неприятия: он выбрал одиночество, концентрированное и враждебное к тем, кто по глупости или по неосторожности пытается проникнуть за его ядовитую оболочку. Гиршуни-Милонгера мстил всему миру, всем сразу, без разбора. Но и в этом «без разбора» существовало одно важное исключение — Жуглан, наш несчастный Грецкий Орех.

По-видимому, Орех олицетворял для Гиршуни грубую силу, хамство, фальшь, вранье и удушающую пошлость бытия. Помните мой рассказ о десятилетии класса, об Ореховой малолетке в кожаных штанах и о человеческой слизи? Можно было бы предположить, что Гиршуни задумал свою месть именно в этот позорный момент. Можно было бы, если бы тот случай не представлял собой всего лишь одно звено в длинной цепи унижений, одно из многих.