— А раньше? — спросил я, щасливый уже тем, што она обратила на меня внимание. — На ково я был пахош раньше?

— Раньше? — засмеялась она. — Раньше ты был похож на просто телохранителя.

Вы догоняете мои трудности? Королевы не спят с телохранитилями. Королевы спят с королями или, на худой королеффский конец, изменяют им с герцогом бикингемским.

Но я не отчаивался. Так или иначе, Нора была пелоткой, а пелотки фсе устроены адинакаво. Их главная принципиальная слабость — вофсе не передок, как иногда полагают. Кто слап на передок, так это мущины, причем тем слабее, чем сильнее и больше их конкретно взятый передок. У пелоток же фсе совершенно иначе. Главная пелоткина слабость — это любапыцтво. А патаму уговорить можно любую, даже если ты сам не очень-то и смотришься с позиции ее передка. Нужно тока достаточно ее заинтересовать.

Сопственно говоря, сам процесс ухаживания преццтавляет собой прямую аппеляцию к пелоткиному любапыцтву. Патамушта, если вы диствитильно ей подходите, то и ухаживать особо не нужно: она сама с ахотой идет вам нафстречу. Софсем другое дело, когда вы ей не больно-то и нравитесь или не нравитесь вопще. Когда тащецца она от софсем-софсем других типофф лица, фигуры и болтавни. Тогда-то и приходицца приступать к асаде — тем более долгой, чем больше вы ей не нравитесь.

Главное при этом твердо знать, што крепость неминуемо падет, патамушта внутри нее сидит ваш надежный саюзник, ваша пятая колонна — пелоткино любапыцтво. Патамушта рано или поздна, в вечерний час, когда она выйдет, как фсегда перед сном, посмотреть с крепостных стен на ваши палатки и костры, любапыцтво тихонько шепнет ей на ухо: «Все-таки интересно, пачиму он так упорствует? Ведь надежды-то никакой…» И этот поначалу маленький вопрос, аставаясь безответным, будет расти и расти от месица к месицу, от года г году, пока не вырастет до размерафф агромнова троянскова коня, и тогда пелотка сама, своими сопственными руками аткроит ворота и приветливо пригласит вас войти.

Из этова правила не было ысключений, следовательно, я мок смотреть в будущее с аптемизмом. Главное — упорство и терпение, говорил я себе — терпение и упорство. Ну скока она сможет сопротивляцца? Полмесица? Месиц? — Да хоть полгода! — так я себе думал, асновываясь на своем немалом опыте. Разве я ей противен? — Нет. Я просто не в ее фкусе, а фкус часто меняецца под действием апстаятельстфф. Значет, надо фсево лишь поддерживать постоянное давление и выжидать удобнова момента. Что я и делал.

Я старался появляцца пофсюду, где бывала она. Я фстречал ее после школы, я провожал ее до дому после факультативных занятий. Я дарил ей цветы и послушно ищезал на нескоко дней, когда видел, што мое присуцтвие кажецца ей слишком навязчивым. Я доставал билеты на самые престижные спектакли и прецтавления, я писал бредовые любовные письма. Летом, когда она уехала с матерью ф Сочи, я собрал денег и рванул туда же.

Но она атказывалась меняцца! Она аставалась неизменно равнодушна ко мне и в гораде, и на южном берегу, где ф соленой морской воде размокает серцце любой, даже самой черствой пелотки. С танцевальных вечерофф она уходила с кем угодно, тока не со мной. Причем в основном моими щасливыми сапернеками были узкоплечие абизьяноподобные типы из породы носато-волосатых с карими глазами навыкате. Я мок бы аднавременно стереть ф парашок дисяток таких уродов. Я мок бы сделать это, стоя на одной левай ноге и завязав правую руку за спину. Я мок бы раздавить их одним тока фсглядом. Но я не смел, точно зная, што расплатой за это удовольствие станет мое немедленное изгнание.

Пачиму Нора так упорствовала там, где другие давно бы уже здались? Не забывайте: она была королевой, а королевы чуствуют на себе асобую атвецтвинность. Расдвигая ноги, они аддают за вашево коня не тока свое тело, но и полцарства фпридачу. Именна поэтому им так претит сама возможнасть переспать с конюхом или кем там она меня щитала — телохранитилем? — с телохранитилем.

«Ладно, черт с ним, с перепихоном, — думают эти бляццкие королевы. — Но полцарства? Полцарства — какому-то конюху? Это ли не урон для короны?»

Канешна, урон, кто же спорит? Как говаривал один мой дважды соотечественник, нет для короны большева урона… Я понял это не сразу, а тока на исходе третьево года своей столь же беспримерной, сколь и безуспешной асады. Скажите, стали бы греки приступать к асаде Трои, зная, што она прадлицца десить лет? — Нет, не стали бы. Но ф том-то и дело, што поначалу они думали, што победят немедленно, а потом думали, што победят вот-вот, што ищо немного, ищо чуть-чуть, а потом проста привыкли к своим шатрам, и время понеслось незаметно, а потом уже элемэнтарно стало жаль потраченных усилий и пролитой крови: кто теперь за фсе это заплатит, кто?

Асада затягивает, как болото. Затянуло и греков, и меня. Тока греки супротиф меня — как Детмароз супротиф Одиссея. Десить лет… тьфу! Подумаеш, десить… моя асада длилась дваццать два года с хвостиком! Дваццать два года! Есть ли тому аналоги в ыстории?

Низзя сказать, што я не продвигался к цели вофсе. Норино любапыццтво работало на меня, хотя и сильно ослаблялось вышеупамянутой королеффской атвецтвинностью. Она дала себя поцеловать лет черес пять, да и то фуксом: на институццкой пьянке затеяли играть в бутылочку, и нам с ней выпало. Я взял ее за руку и по качающемуся полу вывел ф соседнюю комнату, где было темно и фсе кружилось.

— Эй, — сказала она. — Ты мне тут не помри. Это всего лишь бутылочка.

Я положил руку ей на затылок и притянул ее рот к своему. Она почти не отвечала, но этот факт темнел где-то далеко, на фоне, а на переднем плане я видел сплошной фиерверк. Я и прицтавить себе не мок, што можна так заторчать от обычных пелоткиных гуп. Я проста тащился, я пил из ее равнодушного рта чистейший, беспримесный балдеж, я балдел, скока мок — пока она ни уперлась мне в груть, и пришлось атпустить ее, штобы, не дай бок, ни рассердилась. Я стоял перед ней — руки по швам, как солдат, застигнутый сержантом за внеурочным ананизмом. Мне было и страшно, и хорошо.