Понятия не имею, почему ее асобенность была заметна тока мне. Но ведь и в буненской Русе другие видели фсево лишь истеричную дачную девицу с костлявыми ступнями, ф то время как тот чилавек из поезда… Вот тут-то я и вспомнил ево албанскую фразу — ту самую, нащот пелотки, от которай пруцца так, как ни от какой другой. Ту самую фразу, над которой смеялся, говоря, што фсе пелотки адинаковы, а патаму наплевать. Но на этот раз она уже не показалась мне смешной. Она показалась мне страшной. Страшной настолько, што я чуть не умер от атчаяния.

Ф ту же ночь мне впервые приснился сон, который не покидал меня с тех пор. Мне снилось, што я еду ф такси из Бабруйска в Бабруйск по круговому маршруту. Што при этом я женат — как положено, на пелотке, которая сидит тут же, ф такси, и фсе время трындит у меня под боком, и мешает жить, сцуко, но не сильно так мешает, а абычно, не больше любой другой пелотки на ее месте. И вот такси астанавливаецца на заправке, и я смотрю в окно, и вижу надпись «двести триццать девить», и точно знаю, што это не цена на бензин, и не литры горючева, и даже не номер портвейна, а название школы, и тут жена, сцуко, говорит:

— Што это ты так задышал, зайчег?

И я атвечаю ей сухо, по-албански, штоб не поняла, сцуко:

— Amata nobis quantum arnabitur nulla!

Но она не оццтает, спрашивает:

— А это што?

И я говорю, уже насилу сдерживаясь:

— Уйди!

Но она не уходит, и тогда я теряю лицо и кричу:

— Уйди фтопку, бисдушное креведко!

А она, ужасно довольная, атвичает, небрежно вздохнуфф:

— Как ты груп…

И тут я смотрю на себя и вижу, што я не тока груп, но и труп — да, да, самый настаящий труп, с трупными пятнами и прочими гадостями на потерянном лице.

Я проснулся весь ф поту и ф страхе. Мне не нужно было итти к гадалке или к толкователю, штобы понять значение моево сна. Патамушта он был не тока в руку, но и в ногу, и в жопу, и ф серцце, и в бога душу мать. Я прекрасно понимал, чево испугался. Меня дико, до разрыва селезенки, ужасала перспектива аказацца в положении тово чилавека из буненсково креатива. Я апсолютно точно знал, што нет в жызни ничево страшнее, чем выглянуть аднажды в окно и осознать себя трупом на круговом маршруте из Бабруйска ф Бабруйск, и увидеть тень своево давнево, теперь уже решительно невозможново спасения, своей сбежаффшей, теперь уже решительно невозможной жызни, тень тово, што ты упустил, профукал, как последний казел, за што ты и сейчас готов был бы отдать фсю душу без астатка, когда бы она у тебя ище аставалась — ведь у трупа нету души.

Теперь догоняете? У меня просто не имелось иново выбора, кроме как добивацца Норы. Кто-то назовет это любовью, но по-моему, мною двигал исключительно ынстинкт самосохранения. Я просто реально хотел выжить. Я не желал становицца трупом. По-моему, это естественно для фсех, но асобино — для сущиства, обожающево танцевать, бороцца и трахацца. А я ведь был именно таким сущиством.

Я начал добивацца ее немедленно, начиная со следущево дня. Низзя сказать, што я посвятил этому фсю жызнь: ф конце концофф, конечной целью была не сама Нора. Конечной целью было астацца в живых, то есть продолжать танцевать, бороцца и трахацца, што я и делал с прежней энтенсивностью, слехка даже усиленной столь внезапно аткрывшейся мне угрозой. Но фсигда и пофсюду — и на полу, в улетной свободе танца, и на ковре, ф кисло-слатком поту борцоффской победы, и ф школьной кладоффке, в горячей вибрации новай медсистры, оказаффшейся асобино медовой и чуть ли не более опытной в этом деле, чем я — пофсюду, как путеводная звизда, светила мне Нора. Я думал о ней фсегда, даже выплескивая фсе свое сущиство в умелое медсистринскае тело. Я знал, што потеряфф ее, потеряю и фсе это. Как тот буненский чилавек из поесда.

Потеряфф! Для тово, штобы потерять, нужно как минимум приобрести. В этом плане чилавек из поесда имел передо мной неоспоримое преимущиство. Костлявая Руся буквально помирала по нему, прям-таки сгорала фтопке своих бушующих гормонафф. Я прекрасно знаю этот тип страстных пелоток — черновалосых, смуглых, с родинками по фсему телу, со слехка выпирающими ключицами, упругой грудью и короткаватыми ногами — последнее, может, являецца недостатком на подиуме, но уж никак не ф постели. Чилавеку из поесда не нужно было ничево завоевывать. Пелотка сама ждала ево, готовая на сто дваццать процентофф, выкипающая из своево сарафана, горячая и без трусофф. Ево единственной заботой было не дать ей набросицца на нево прямо за абеденным столом, ф присуцтвии фсех.

Нечево и сравнивать с моими трудностями… Увы, я аказался не в норином фкусе. Такое случаицца, и нередко. Поди пойми извилистость наших заскокофф, наших темных аллей — взять хоть мое и буненское пристрастие к сарафанам. А Нора вот не любила блондинистых плечистых красаффцефф классическова профиля: ей скорее нравились непропорцианально сложенные длиннорукие крючконосые уроды с глазами навыкате. Я говорю это без горечи — просто констатирую факт, што я лично принадлежал к первой группе, а не ко фторой. Разница между мной и нориным мужским идеалом была настоко велика, што тут не помогла бы и пластическая операция. Можете не сомневацца, што если бы у меня был хоть один шанс соотвецтвино преобразицца, я бы им непременно воспользовался. Непременно.

Но шанса не было. Если волосы я ищо мок перекрасить, а нос вытянуть и закрючить, то укоротить ноги, удлинить руки и фдвое ужать плечи не смок бы никакой медицинский гений. Низзя сказать, што я не старался. Помню, как-то, когда я фсе-таки решился покрасицца и надел черные очки, штобы скрыть свои проклятые голубые, ни ф какую не желаффшие выкатывацца глаза, Нора сказала, посмотрефф на меня мельком, как она абычно на меня смотрела, если смотрела воопще:

— Зачем ты это сделал? Теперь ты похож на телохранителя итальянского мафиози.