— Вообще-то, нет, — вежливо отвечал я. — Я по делу.

— По делу, а?.. Ты тут в третий раз проходишь. Боишься спросить, что ли?

«Может, и в самом деле спросить? — подумал я. — Она тут завсегдатай, должна знать про милонгу…»

— Сто пятьдесят за раз, — сказала проститутка, неправильно истолковывая мои сомнения. — Качество гарантируем.

Она обеими руками подперла свой внушительный бюст и покачала его вверх-вниз. Заскрипели ремни — отчаянно, как на танцующем Мересьеве.

— Здорово, — согласился я. — Но я-то хотел спросить о другом…

Девушка отпустила свои прелести и уперла руки в боки.

— А о другом и деньги другие. Да ты скажи, миленький, не стесняйся. Я ведь все умею…

— Где тут танго танцуют? — неловко спросил я, понимая, что не оправдываю ее профессиональных ожиданий. — Мне говорили, что в этом районе есть милонга…

— Ах, ты из этих… — презрительно сказала она, разом поскучнев и как бы даже сдувшись. — Танцуешь и поешь? Тогда дуй отсюда… тут люди работают…

— Я ж не бесплатно, — заторопился я. — Вы мне только расскажите, а я заплачу. Вот, смотрите…

Увидев пятидесятишекелевую банкноту, проститутка кивнула, хотя презрения и скуки по-прежнему не скрывала.

— Пойдешь во-он туда… — она сложила банкноту в длину и, скрипнув ремнями, сунула ее за голенище высокого сапога. — Свернешь на Бецалель, там слева большой серый дом. Вход со двора. И зачем вас только рожают, таких уродов…

Во дворе дома на улице Бецалель стояла кромешная темнота, и мне пришлось остановиться, чтобы хоть немного адаптировать глаза. Вокруг воняло горелым мусором и слышалось какое-то нервное копошение — не то кошачье, не то крысиное. Глаза мои отказывались привыкать к отсутствию освещения, да и сомнительно было, стоит ли упорствовать: уж больно место не соответствовало. Я уже решил, что сбруйная девушка обманула, как вдруг на стене зажегся тусклый фонарь — как выяснилось, над входом в полуподвальное помещение, и тут же в приоткрывшуюся дверь хлынули одновременно и свет, и звуки танго. Вышедший мужчина включил карманный фонарик и двинулся в мою сторону. Я не видел его лица. Вот будет смешно, если это окажется Гиршуни…

Но надо было торопиться, пока свет вновь не погас. Я поспешил ко входу в милонгу. Наверное, я шагнул из темноты слишком неожиданно для мужчины с фонариком. Сначала он даже отшатнулся и лишь потом, мазнув меня лучиком по лицу, приветливо кивнул. Нет, он был слишком высок для Гиршуни.

— Уф, как я перепугался… — сказал мужчина, явно принимая меня за кого-то другого. — Здравствуйте. Свет, как видите, еще не починили. Давайте я вам посвечу…

В дверь я входил с сильно бьющимся сердцем: ведь тут, внутри, могли оказаться и Гиршуни, и его Милонгера. Человек, сидевший за столиком у самого входа, махнул мне рукой как старому знакомому.

— Нужно платить? — спросил я.

Он улыбнулся немного устало, как улыбаются старой, многократно проверенной шутке.

— Ваш абонемент еще в действии.

В полнейшем недоумении я прошел в зал: то ли я и впрямь сильно смахивал на одного из завсегдатаев, то ли новичков здесь всегда принимали именно так. Последнее выглядело не лишенным смысла: начальные порции наркотика обычно даются бесплатно.

Помещение оказалось на удивление большим; места хватало не только для пяти-шести пар, выделывавших кренделя на паркете, но и для небольшого буфета с напитками и печеньем. За столиками, глядя на танцующих, сидели еще несколько мужчин: партнерш тут явно не хватало на всех. Я взял пиво, выбрал самого безобидного на вид паренька лет двадцати и подсел к нему. Судя по глуповато-восторженному выражению лица, он был здесь новичком, хотя и наверняка намного более информированным, чем я. Для начала лучше не придумаешь. Музыка взмыла вверх, потрепетала, как жаворонок в зените, и растаяла. Пары остановились, продолжая держаться друг за друга и, по всей видимости, ожидая продолжения. Паренек перевел на меня сияющие глаза, словно приглашая разделить с ним восторг, который казался ему чрезмерным для одной человеческой души.

— О, да… — кивнул я, изображая понимание. — Вы давно сюда ходите?

— Нет-нет, что вы! — воскликнул он, пораженный самой возможностью такого дикого предположения. — Меньше месяца. Я начал брать уроки совсем недавно. Понимаете, до этого я пробовал только сальсу. Сальса и танго! Это даже и сравнивать нечего, просто небо и земля, небо и земля… ну, вы-то знаете…

Я снисходительно улыбнулся. Так улыбается немолодой многоопытный бонвиван, выслушивая сбивчивый рассказ своего шестнадцатилетнего племянника о первом поцелуе.

— Конечно, мой друг, конечно…

Снова грянула музыка, и пары немедленно припали к ней, как жаждущий к кружке с водой. Мне стало скучно и неприятно. В любом танце есть что-то непристойное, как в публичном обнажении… Что же? — Наверное, самозабвение. Человек не должен забывать о своей самости, о том, что он человек. Ведь человек — это животное плюс набор ограничений. Уберите от нас этот набор ограничений — и не останется ничего, что отличало бы нас от мартышки, онанирующей перед посетителями зоопарка. Вот и танец — разновидность такого мартышечьего бесстыдства.

На сей раз, закончив онанировать, пары не остались на паркете, а разошлись — кто к столикам, кто к буфету. Перерыв, понял я.

— Не правда ли, она великолепна? — выдохнул паренек и с энтузиазмом дернул меня за рукав.

— Неплоха, неплоха, — без заминки подтвердил я, не имея при этом ни малейшего понятия, о ком идет речь. — Э-э, молодой человек, не могу ли я попросить вас об одном одолжении?

— Да-да, конечно!

— Видите ли, я прилетел сегодня утром из Бостона и совсем не знаю здешние милонги. Эту мне рекомендовали еще там, хотя рекомендовавший и не скрывал, что руководствуется… э-э… воспоминаниями пятилетней давности. А мне хотелось бы получить… э-э… более свежий взгляд на вещи. Начиная, например, с вас…