Почувствовав легкое прикосновение руки к своему плечу, она вздрогнула и обернулась.

— О чем вы задумались? — спросил Романовский, устало улыбаясь.

Оксана покосилась на его бледное, похудевшее от бессонных ночей лицо. Доброе, с мягким очертанием бровей на крутом лбу, с дружески внимательными глазами, оно показалось ей сейчас близким и дорогим.

Они молча постояли, глядя вниз.

— А вы о чем думаете? — спросила Оксана, обернувшись.

Он не ответил.

— Вы бы отдохнули. У вас плохой вид, — посоветовала Оксана.

Александр Яковлевич махнул рукой. Глаза их встретились.

Романовский склонился над ее лицом, и вдруг Оксана почувствовала его сухие и горячие губы на своих губах.

От неожиданности Оксана растерялась.

— Зачем… вы… это?! — задыхаясь от обиды, вскрикнула она.

Александр Яковлевич, быстро повернувшись и закрыв лицо руками, поспешно ушел.

Оксана стояла одна, чувствуя, как у нее горят щеки, и думая о том, что теперь уже ничто не сможет вернуть того большого и искреннего расположения, которое она питала к Романовскому.

В эту ночь она никак не могла уснуть, перебирая в памяти все, что было связано с хирургом. «Пусть у него большое чувство ко мне, — думала она с нарастающим возмущением. — Но ведь он хорошо знает, что я люблю Петра! Значит, он не уважает ни его, ни меня и просто ищет легкой интрижки…»

Чувствуя, как все больше растет враждебность к Романовскому, и понимая, что ей теперь трудно будет работать с ним рядом, Оксана решила: оставаться в его подчинении, в медсанбате, ей нельзя.

…Хозяйка избы вошла, громко стукнув дверью, заглянула за дощатую перегородку.

— Я думала, ты ушла, Оксаночка, вместе с полковником, — сказала она, энергично стряхивая пуховый платок. — Лежишь в потемках, притаилась.

— Сейчас встану, Пашенька…

Между Оксаной и хозяйкой, подвижной тридцатилетней женщиной с бойкими глазами на румянощеком лице, установились дружеские, сердечные отношения; по вечерам Паша, работавшая на молочнотоварной ферме, приходила с кучей новостей, садилась, поджав ноги, на сундук, и если Оксана была свободной от дежурства, они до поздней ночи беседовали, читали газеты или книгу, потом вместе ужинали.

Засветив плошку, Паша умылась, надела чистое, платье. Пудрясь перед зеркальцем, она спросила у продолжавшей лежать Оксаны:

— Что же ты на концерт не собираешься?

— Не хочется что-то.

— Пойдем, кино поглядим.

— Нет, письма буду писать.

Оксана села, задумчиво глядя на огонек плошки, спросила:

— Паша, что бы твой муж сказал, если бы ты с кем-нибудь поцеловалась?

Женщина беспечно усмехнулась:

— А откуда бы он узнал?

— От тебя!

— Прямо!..

Паша подошла и села рядом; от нее пахло туалетным мылом и пудрой. С добродушной усмешкой оглядывая Оксану, она осведомилась:

— А ты, видать, погрешила, раз спрашиваешь? Не с деверем своим?

— Нет, я просто так спросила.

— Война, милая, все спишет!

Паша шутила: вела она себя безукоризненно. Но после этих слов у Оксаны прошло желание поделиться с ней своими переживаниями.

— Ничего война не спишет, все это глупости, — пробормотала она.

Когда Паша, так и не уговорив ее пойти на концерт, ушла, Оксана достала бумагу и села писать письма Петру и Алле Татаринцевой. Потом, несколько раз перечеркивая и исправляя написанное, составила рапорт на имя командира медсанбата о переводе в санроту.

Было только десять часов, спать не хотелось. Оксана достала фотографию Петра и долго сидела, поставив ее перед собой, чувствуя себя страшно одинокой.

Она знала, что в клубе, под который приспособили пустующий колхозный амбар, сейчас шумно и весело; дивчата из медсанбата тщательно готовили к новогоднему вечеру самодеятельный концерт; пришли, конечно, командиры соседних подразделений, колхозники.

Оксана поднялась и надела шапку, но в эту минуту на крылечке кто-то потоптался, отряхивая снег с сапог.

Оксана открыла дверь и увидела высокую, чуть сутулую фигуру Александра Яковлевича.

— На минутку можно? — спросил Романовский каким-то чужим, приглушенным голосом.

— Прошу, товарищ начальник!

Тон у Оксаны, помимо ее воли, был неприязненным и официальным. Александр Яковлевич заметил это.

— Думал, вы захворали, — пояснил он, — на концерт не пришли…

Он стоял посреди горницы несколько растерянный и смущенный. Оксана смягчилась:

— Захотелось побыть одной… Да вы присядьте… Концерт удачный был?