Накануне Рубанюк приказал Каладзе прибыть на свой капе рано утром.

Позавтракав, Иван Остапович взялся за газеты, которые вечером успел только пробежать. Раскрыв карту, он стал отмечать на ней изменения в линии фронта.

Южнее Сталинграда заняты советскими войсками город и железнодорожная станция Котельниково… В районе Среднего Дона продолжаются наступательные бои. Ведут наступательные бои советские войска и юго-восточнее Нальчика. Боевые операции в районе Сталинграда и на других фронтах были, как понимал Рубанюк, реализацией большого и смелого замысла Верховной Ставки.

Внимательно изучая карту, он пытался разгадать этот замысел, определить роль и место в нем своего фронта и своей дивизии. Но на каком бы варианте Рубанюк ни останавливался, вывод напрашивался малоутешительный: в обороне придется сидеть еще долго.

Уже совсем рассвело, когда, наконец, прибыл Каладзе. Он явился не один, а со своим заместителем по политической части Путревым. Оба были в одинаковых белых полушубках, валенках и ушанках. Глаза Каладзе весело блестели. Смахнув вязаной перчаткой с усов капельки воды от растаявшего снега, он сказал:

— Виноваты, товарищ полковник. Немножко запоздали.

— Я ждал вас к восьми ноль ноль, — заметил Рубанюк, взглянув на часы. — А сейчас без четверти девять…

— Задержало вот это, товарищ полковник…

Каладзе поспешно расстегнул планшетку к протянул командиру дивизии листок бумаги, мелко исписанный карандашом.

— Что это?

— Протокол допроса.

— «Язык»?! — с живостью воскликнул Рубанюк.

— «Язык»! — ответили одновременно Каладзе и Путрев.

В течение последних двух недель ни армейская, ни дивизионная, ни полковая разведки не могли захватить пленного. Немцы вели себя весьма осторожно. А «язык» нужен был дозарезу. Командующий армией лично собирал разведчиков, стыдил их, укорял, пообещал ордена тем, кто первым сумеет добыть пленного.

— Прошу садиться! — радушно пригласил Рубанюк.

Он пробежал глазами листок. Ефрейтор Брандт показывал, что в его дивизии спешно готовятся к переброске на Ленинградский фронт. О планах своего командования ефрейтор ничего не знал, однако ему было известно, что на передний край сейчас посылаются солдаты из тыловых команд.

— Видимо, на Ленинградском и Волховском крепко наши нажали, — сказал Путрев.

— Как он попался, этот самый ваш Вилли? — полюбопытствовал Рубанюк. — Он где сейчас?

— Через полтора часа доставят. А попался!.. — Каладзе хитро и довольно прищурил глаза. — Красиво попался… Он даже плакал, так ему было неприятно. Крупными слезами плакал.

— Вышел из бани, — вставил Путрев, — его и накрыли. Старшина Бабкин три ночи ползал вокруг этой бани.

— Бабкина представить к Красной Звезде! Какие данные у вас еще есть?

— Все данные сходятся, — доложил Каладзе. — Пленный не врет. Солдат на переднем крае немцы сменяют.

— Та-ак… — Рубанюк побарабанил пальцами по столу. — Все идет нормально.

— Вполне, — согласился Каладзе.

Сказав это, он замолчал, и Рубанюк понял, что майор только из самолюбия не поднимает вопрос о главном, ради чего, собственно, он и явился к нему вместе со своим заместителем. Но сейчас помочь нельзя было ничем, и Рубанюк сказал более холодно, чем ему хотелось бы:

— Учтите, людей командующий не дал.

— Совершенно? — спросил Путрев.

— Обещают прикомандировать к нам группу снайперов. Девушек.

— Мне бойцы нужны, а не девушки, — сердито произнес Каладзе.

— Очень уж тяжело, товарищ полковник; — сказал Путрев.

— Знаю.

Каладзе молча разглаживал ладонью раскрытую карту.

— Ты Марьяновку не забыл, Каладзе? — спросил его Рубанюк. — Помнишь, как в июле сорок первого года было тяжело, а мы все-таки… Здорово — потрепали немцев в Марьяновке.

— А сколько в полку тогда людей было? — вкрадчиво спросил Каладзе, склонив голову набок и уставив на Рубанюка карие глаза.

— Ну, дорогой! У фашистов тогда вдесятеро больше было, а все же мы их потрепали… Еще как!

Атамась принес почту — свежие газеты и письма — и тихонько спросил Ивана Остаповича:

— Конем поидытэ, чи машыну готовыть?

— Подседлаешь Вампира.

Письма были от Петра и от Аллы Татаринцевой. Наскоро пробежав их, Иван Остапович спросил:

— Помните жену старшего лейтенанта Татаринцева? Медсестру? Так вот. Просит снова зачислить в часть, в которой ее муж погиб. Ждет, пока дочь подрастет.

— Большая? — спросил Путрев.

— Восемь месяцев… Видишь, из глубокого тыла мечтают вернуться в нашу дивизию, — сказал Иван Остапович Каладзе.