Председатель сидит как сидел, спасая ладонями глаза от назойливого света настольной лампы, но кроваво-красные полоски все же проступают сквозь его тесно сомкнутые пальцы. Председателю чудится зависшее над желто-зеленой саванной живое, ослепительное солнце. О, тогда там было много людей. Белые и негры, правительственные чиновники и охранники из Службы Безопасности, загонщики носорогов и водоносы. И, кажется, пахло горелым. Председатель считал себя хорошим стрелком, но ему давно не приходилось стрелять из ружья большого калибра, и днем раньше он попросил инструктора немного с ним позаниматься. Они стреляли в большой щит, установленный на расстоянии полусотни метров от них, и к концу дня он так набил себе руку, что в яблочко попадали восемь из каждых десяти посланных им пуль. С такими шансами на двуглавого носорога можно было идти. Он не был трусом и не допускал и мысли, что ему от роду написано погибнуть под лапами диковинного африканского зверя. Рядом с ним, с винтовкой наперевес, будет стоять его верный личный охранник. Ему предписано стрелять если зверь все еще не будет повален на землю за двадцать метров до Председателя. Двадцать метров и не метром больше. Но Председатель был почти спокоен (хотя это "почти" и содержало в себе долю риска). Он затылком чуял, что начальник ГлавОхоты слишком дорожит своим местом для того, чтобы с Человеком Номер Один случилось что-то нехорошее. Председатель не верил в заговор, и, кроме того, утреннее донесение Директора Службы Безопасности зарядило его необходимой дозой оптимизма. Директор Службы Безопасности имел очень серьезные причины сохранять верность своему Председателю, который, однако, и сам догадывался, что на всей Земле не нашлось бы серьезной и легальной политической группы, заинтересованной в его насильственном устранении, ибо тогда шел лишь первый год его председательствования и он еще не успел никого по настоящему обидеть. С нелегалами же у Службы Безопасности всегда были особые счета. Да, в те времена он еще не слыл верховным вождем, все видели в нем осторожного бюрократа с героическим прошлым, сменившим другого такого же бюрократа законным путем. Никто не ждал от него принципиально новых идей и решительных перемен. Поставивший его у руля Федерации истэблишмент пока не имел особых причин для недовольства, а террористические и экстремистские группы были взяты под надежный контроль.

Их кавалькада тронулась в путь ранним утром. Почти два часа они ехали на джипах по выжженной саванне, но чем ближе становилась Замбези, тем сильнее меняла местность свой однообразный лик. Потом кавалькада остановилась почти на самом берегу какой-то сильно обмелевшей речушки, но все-таки здесь была влага и прохлада. Там было много негров и белых. И когда обезумевшее от частых уколов легких стрел животное, грозно пригнув к земле обвислые морды, наконец вырвалось на поляну и помчалось на Председателя, а охранник судорожно вскинул винтовку на плечо и прицелился, готовясь в нужное мгновение сбить чудовище с ног, выстрел остался за Председателем. Он долго выжидал, и притихли все - белые и негры, чиновники и водоносы, - но когда серо-голубоватая носорожья туша слишком ощутимо приблизилась к нему, то решительно нажал на курок. Убойная сила пули была настолько велика, выстрел же настолько точен, что мчавшееся во весь опор животное сразу притормозило, по инерции пробежало еще с десяток метров, пошатнулось, и, осев набок, рухнуло оземь. Раздался мощный выдох общего облегчения и, через считанные секунды, над саванной взорвались громовые раскаты аплодисментов. Аплодировали все - и белые, и негры. Ладони - жирные и тощие, иссохшие и пухлые, розоватые и коричневые, желтые и черные - бились в остервенении друг о дружку, а он, гордый и счастливый, прошествовал к истекавшей кровью груде мяса, держа свой тяжелый оптический карабин высоко над головой. Первыми, опередив охранника, с поздравлениями к нему подбежали начальник ГлавОхоты и статс-секретарь Регионального Правительства Замбии, а Председатель заворожено любовался дымящейся рваной раной в боку животного и рассеянно пожимал им руки, - вот что значит большой калибр! Правда, он целился зверю в межглавие, а не в бок, но носорог, видимо попытался увернуться в последнее мгновение.

Потом кавалькада джипов вернулась в Лусаку. На грандиозном, устроенном в его честь банкете Председателю подали витиеватое угощение, приготовленное из мяса убитого им носорога. Председатель отведал блюдо, но оно ему не понравилось. Стало даже немного противно, но не хотелось обижать этих гостеприимных людей. Тропическое солнце немилосердно грело с раннего утра, в банкетном зале несмотря на "кондишэн" было душновато, но все-таки он выпил пару рюмок ледяной водки, чистое безумие в такую жару, и настроился на сентиментальный лад. И тогда к нему, настроенному на ТАКОЙ лад, подсел статс-секретарь Регионального Правительства Замбии и смиренно попросил его выслушать. Председатель благосклонно согласился и статс-секретарь не мешкая изложил свое дело. Засуха, нервно говорил статс-секретарь, так часто глотая слюну, что Председателю неприятно стало на него смотреть, засуха отняла у замбийского крестьянина плоды его труда. Вот уже второй год подряд стихия испытывает экономику страны, приходится под высокие проценты закупать зерно и горючее для сельхозмашин в Европе и Америке, потому что для немедленной оплаты нет валюты. Замбия не единожды ставила вопрос о безвозмездном займе в Международном Кредитном Банке, статс-секретарь лично просил Председателя Правления МКБ проявить понимание и ответственность, но, как видно, социалистические принципы всяк понимает по своему, иначе им не пришлось бы ходить по миру с пустой сумой. Отказывать им в помощи сейчас, когда ежедневно от голодной смерти умирает двадцать-тридцать человек, и им не удается сократить эту цифру хотя бы вдвое! Засуха охватила не только Замбию. Зимбабве тоже страдает от нее, но склады в Булавайо переполнены продовольствием, а вот для Замбии никто и пальцем не пошевельнул, бесплатно отказываются давать даже старые консервы. Потому-то статс-секретарь и осмелился сегодня заговорить с ним о делах, ему больше не к кому обратиться, а голод растет... Председатель слушал и мрачнел, ему не доложили вовремя о бедственности положения на Юге Африки, потом подумалось, что охоту здесь ему устроили неспроста. Обещал статс-секретарю вмешаться и тот, обнажив красные десна в благодарной улыбке, отошел. Лет пять спустя, когда начальник ГлавОхоты уже стал министериаль-директором, до Председателя дошли слухи, будто жена начальника ГлавОхоты получила в подарок от замбийского статс-секретаря алмазные украшения и именно по этой, а не какой-либо иной причине, носорог был убит на территории Замбии, а не соседних Зимбабве или Ботсваны, но тогда Председатель решил не придавать этим слухам значения.

Видение желтого палящего солнца, зависшего над полуобмелевшей рекой внезапно исчезло, и мысль его, преодолевая время, струйкой потекла куда-то в невозвратную даль прошлого. В те ревущие сороковые, когда к недавно принятой Великой Хартии мало кто относился всерьез, преданных людей катастрофически не хватало, и потому его, нищего и безвестного ратника-экзекутора, заметили и назначили сотником особой мотобригады политотдела Восточноевропейской Зоны Безопасности. О, в ту пору о нем много писали в специальных бюллетенях, в них он представал одним из самых молодых и удалых офицеров Зоны. В те времена с голодом и разрухой не было покончено даже на Европейском континенте, а конвульсии, которыми сопровождался каждый мало-мальско стоящий шаг на тернистом пути к всемирному государству, отнюдь не способствовали быстрому подъему экономики и развитию производства. Достаток привился в домах европейцев гораздо позже, уже после того, как век перевалил за свой экватор, ну а в сороковые годы во многих сельскохозяйственных регионах послевоенного Старого Света разгорелась жестокая классовая борьба, так похожая на ту, что бурей пронеслась над Советской Россией в двадцатых-тридцатых годах прошлого столетия - в общих чертах с историей тех лет личный состав мотобригад знакомился на обязательных спецсеминарах. Ему и тогда очень, до недосыпу, хотелось побыстрее выдвинуться, выбиться в люди. Он как мог и умел закалял волю и логику, презирал малодушных чистоплюев мечтавших загребать жар чужыми руками, таившаяся в нем энергия так и норовила хлестнуть через край, но не было никого, кто замолвил бы за него словечко. Он был один, совсем один. Поэтому - не страшась возможной начальственной выволочки за неуместное проявление инициативы, - всегда сам просил послать его туда, где ожидалось жестокое сопротивление и было труднее всего. А их рейды меньше всего походили на увеселительные прогулки. В ту яростную пору, когда он, неопытный командир среднего звена, сотник механизированного продотряда, под неусыпным политотделовским оком изымал излишки продовольствия у румынского или польского кулака, а им вслед неслись ругань, проклятия и пули, он еще не умел изъясняться высоким политическим слогом. Это пришло позднее, с учебой и должностным положением. И это полумягкое кресло в доме, где его слово - закон, тоже пришло позднее, значительно позднее.

О боже, как он умел ненавидеть полвека назад! И как горело, клокотало все у него в груди от возмущения, когда одни голодали и умирали, а другие наживали добро, спекулируя продуктами и водой. Позже, уже потом, когда извилистый ход исторического развития, впитавший в себя кривую множества человеческих жизней, привел его в пестрое сообщество холеных властных джентльменов и смуглолицых азиатских мудрецов, а затем и возвысил их над ними; когда его быстрый и гибкий, самим богом предназначенный для сложной политической борьбы ум, цепкая память разложившая по полочкам разнообразные знания, без которых он был бы бессилен исполнять свои нынешние обязанности и отличать важнейшее от второстепенного, превратились в общественное достояние, - ненависть и возмущение стали посещать его все реже и реже; вся его жизнь превратилась в сплошную осознанную необходимость, все что он ни делал, все шаги, которые предпринимал, были Такими, а не какими-то Другими, потому что иначе было нельзя, была бы совершена ошибка за которую пришлось бы платить слишком дорогой ценой. Но от сознания того что он и только он определял Какими именно эти шаги должны быть, его охватывало чувство законной гордости. Всем было известно, что Председателя можно убедить, даже переспорить, но принудить к чему-либо его нельзя. И с этой особенностью его характера постепенно пришлось примириться и льстецам, и гордецам. С течением лет проблемы, которые жизнь ставила перед ним, выглядели все масштабнее и масштабнее, тысячи плавно перетекали в сотни тысяч, сотни тысяч в миллионы, миллионы в миллиарды, и за принимаемыми решениями все труднее было разглядеть ломку судеб маленьких-маленьких людей так похожих друг на друга. С годами круг лиц, пользовавшихся правом непосредственного доступа к нему, значительно сократился. Без предварительного согласования к нему в кабинет не смели входить ни его заместители, ни члены Федерального Правительства (или, что то же самое, Объединенного Совета; Председатель обычно приветствовал небольшую путаницу в названиях, узревая в подобного рода семантических неоднозначностях некий высший смысл), традиционное исключение составляли лишь Старший Личный Секретарь, Спикер Парламента и министр финансов, с которым он был связан давней личной дружбой. Изредка такое право предоставлялось и Директору Службы Безопасности. Кроме того, Председатель достаточно регулярно созывал узкие деловые совещания Совета Высших Наблюдателей, в которых участвовали наиболее влиятельные на тот момент полицейские военачальники планеты, и довольно часто, хотя и исключительно по предварительной записи, принимал у себя в резиденции влиятельных депутатов Мирового Парламента, как-никак это учреждение все еще обладало формальным правом на его переизбрание. Великая Хартия закрепила перевес исполнительной власти над законодательной, оставив последней, однако, кое-какие прерогативы. Отказ от прямых выборов депутатов Парламента и от сопутствующей таким выборам вакханалии, способствовал укреплению стабильности глобального политического новообразования, равного которому никогда не было в истории человечества, и которое призвано было обеспечить исстрадавшемуся роду людскому мир и покой. Депутаты избирались строго ограниченными в численном отношении кланами Выборщиков, то есть людей проявивших себя ответственными членами общества в труде и личной жизни. Полномочия вновь избранных депутатов в обязательном порядке подтверждались (или не подтверждались) региональным статс-секретарем. Звание Выборщика присваивалось пожизненно. Выборщик лишался права участвовать в заседаниях клана только в случае совершения очень серьезных и постыдных проступков. Процедура выборов в Мировой Парламент повторялась каждые восемь лет. Имелось в ввиду обеспечить полноту политических прав граждан в далеком цветущем будущем, ну а пока, в эпоху грандиозной перестройки, человеческому обществу предлагалось удовлетвориться куцым полувыборным Парламентом, сохранившим, однако, некоторое право на реальную законодательную инициативу. Отражением относительной самостоятельности законодательной власти было наличие в разных регионах органов печати неподцензурных редакторам Отдела пропаганды Совета, вынужденных контролировать пишущую братию относительно мягкими методами, отвечающими зафиксированным в Великой Хартии положениям. Что же до взаимодействия между Советом и Парламентом, или, что почти то же самое, между Председателем и Спикером Парламента, то залогом их успешного сотрудничества служил сам принцип редкой сменяемости выборщиков. Председателю были вручены знаки отличия - перстень, печать и трезубец - на сессии Мирового Парламента двенадцать лет назад. С тех пор ни разу депутаты не поднимали вопроса об его отставке, даже не заикались, ибо ни одна парламентская комбинация не осмеливалась выдвинуть заведомо обреченное на позорный провал и чреватое тяжелейшими последствиями требование. С тех самых пор свободная пресса всех континентов поет хвалебную осанну его многотрудной деятельности и рукоплещет его нечастым публичным выступлениям, ограничиваясь праведными молниями в адрес отдельных нерадивых министров, которых - в случае настоятельной необходимости - он всегда готов уволить. Ему приходиться встречаться со многими людьми, но по-настоящему он общается только с очень близкими родственниками и особо доверенными сотрудниками. Этих людей он выучил назубок, видит их насквозь, до такой степени насквозь, что иной раз ощущает себя брошенным, никому не нужным и одиноким стариком.

Ну а нынче он тяжело задумался, спрашивая себя, чему же, в сущности, послужила вся его жизнь.

Лозунги тех лет, когда он во главе механизированного продотряда громил кулаков, а практическая реализация принципов Великой Хартии наталкивалась на яростное сопротивление классового врага, проповедовали аскетизм и презрение к роскоши. Сам Председатель был родом из большой рабочей семьи и презирать роскошь ему было совсем нетрудно. Легко быть аскетом и ненавидеть богатых, если в Зоне карточная система, а горячий обед и сдобная булочка на ужин тебе положены только потому, что ты ежедневно рискуешь своей ничтожной жизнью, а мать выбивается из сил, чтобы младшим в семье доставалось каждым утром по стаканчику молока. Хорошо еще, что вообще пережили эту мясорубку. Первую атомную атаку Председатель помнит, как будто она состоялась вчера, а ведь ему тогда только-только исполнилось пять. Ему было тогда ровно столько, сколько сейчас Раде, и, кто знает, не потому ли у бедняжки лишние пальчики на ручках? Правда, она поздний ребенок, но не от этого же... Что-то грозное и всесильное подхватывает тебя как пушинку, возносит прямиком на дерево и ты чудом бессильно застреваешь в густых его ветвях, непонятно только как это дерево выстояло, пасмурное небо и такие стоны кругом, будто режут тебя самого, груды щебня и битого кирпича заваливают все входы и выходы полуразрушенных зданий, а люди на улице шатаются как слепые. В младшую сестренку, совсем малышку, угодила какая-то железяка и она истекла кровью - и никто ничем ей помочь не смог. Вот тогда-то и поклялись страшной клятвой его чудом уцелевшие родители народить еще детишек, и он, подранок, запомнил эту клятву навсегда. Наверное папа с мамой не надеялись на то, что старший сын сумеет выжить - ведь он прошел через Это, и с тех самых пор призрак лейкемии маячит над ним всю его долгую жизнь.

Война как-то неправдоподобно быстро закончилась и наступил не очень долгожданный мир. Но что это был за мир? Чуть ли не хуже самой войны. Бомбы уже не перепахивали города и села, но люди продолжали умирать. И вовсе не только от ожогов и радиации. Что-то скверное случилось с погодой, зимой ударили морозы и не отступили до самого лета. Первый послевоенный год оказался и самым страшным. Хилый, больной урожай не мог прокормить всех выживших, - как ни старались, а слабым и инвалидам еды никогда не доставало, многие тогда перемерли от голода и холода. Часто к смертельному исходу приводила самая пустяковая болезнь, бациллы проникали в тело человека сквозь смехотворную царапину и человек сгнивал заживо, вода и воздух были отравлены, врачей и просто фельдшеров катастрофически не хватало, жилища были разрушены. Старики, женщины и дети были совершенно беспомощны перед бандами озверевших насильников. Но их семья выжила наперекор всему, а мама - мама-молодец!
– народила еще детишек, а он был самым старшим, и без него малюткам пришлось бы скверно. Но несмотря на вечную прохладу и вечный голод, времена года как и раньше принялись сменять друг друга, и люди понемногу начали расправлять спину. Кое-где открывались больницы, кое-где школы, кое-где задымили фабричные трубы, постоянно освобождаемые от завалов улицы по утрам стали заполняться людьми в опрятной одинаковой одежде, установился какой-то порядок. Ему посчастливилось попасть по семейной разнарядке в наспех поставленную школу-хижину, где его обучили грамоте и арифметике, и еще тому, что Земля круглая. А когда он подрос и поумнел, то, оглядевшись, понял, что пора найти себе достоиное место в жизни. А она, жизнь, не стояла на месте. И когда Всемирной Федерации потребовался хлеб для рабочих, а вопрос был поставлен так - пан или пропал; либо Хартия и ее принципы, либо нескончаемая война всех против всех и вечный разор на окровавленной планете, - то он, недолго думая, записался в моторизованный продотряд простым ратником-экзекутором. Правительство форсировало восстановление индустриальной базы цивилизации. В те времена с массовой послевоенной разрухой на планете соседствовали малые островки зажиточности и относительного благосостояния, ибо в некоторых слабо затронутых войной экономических регионах до натурального обмена дело все-таки не дошло. Этим регионам руководители Федерации отвели роль зародышей грядущего процветания - здесь капитал оставался капиталом и господствовал закон извлечения наибольшей возможной прибыли. Но большая часть этой прибыли затем перекачивалась в наиболее пострадавшие районы планеты и направлялась на возрождение тяжелой индустрии - таким образом капитал ставился на службу будущему социалистическому производству. Медленно но верно налаживалась мирная жизнь, заметно полегчало. Строилось все больше и больше школ, обучение в них постепенно становилось дешевле и фундаментальнее, существенно снизилась смертность. Стали выходить и продаваться в киосках ежедневные газеты, народные массы постепенно узнавали и о Великой Хартии, и о том, что власть опирается не только на традиционную винтовку, но и на облагороженную высшим законом реальную силу. Знамением эпохи стало то, что там, наверху, наконец отказались от извечного раскола мира. Договоренность между молодыми национальными элитами была достигнута на базе полного отказа от слияния частных капиталов и возрождения крупной буржуазии, и это было еще одним доказательством того, что капитализм, как общественный строй, изживает себя. Но поскольку частные предприниматели как таковые существовали в природе и, волей-неволей, помогали отстраивать разрушенное хозяйство, то кое-кому из них удавалось по-настоящему разбогатеть. Укреплением мелкой и средней буржуазии - так начинался довольно кратковременный период централизованного государственного капитализма, период переходный к так называемому "мягкому" социализму, укладу, завоевавшему командные высоты в экономике задолго до прихода Председателя к кормилу высшей власти. И в начале переходного периода его преподобие капитал - или "деньги", как его предпочитало именовать простонародье - концентрировался у самых разных социальных типов: у совладельцев частно-государственных смешанных фирм, у преуспевших хозяйчиков небольших лавок и магазинов, у пайщиков и акционеров возрождавшихся банковской, кредитной и торговой отраслей, у владельцев небольших предприятии легкой промышленности, не подпавших под легкую руку национализации, у административной верхушки, у занятых в возникшей заново и распухавшей как на дрожжах системе сервиса. В общем, у тех кому удалось легче других отделаться в этой войне, особенно в странах, избежавших прямых атомных ударов. И, конечно, у заплывшей жиром человеческой накипи - у спекулянтов и бандитов, у взяточников и сельских мироедов, у содержателей публичных домов и контрабандистов. Но капитал этот был зыбким, ненадежным, плохо воспроизводил себя, недаром закон извлечения наибольшей возможной прибыли действовал в отравленной миазмами радиоактивного распада атмосфере. Слишком жива была память о том, к какому исходу привел человечество мир, в котором священный принцип свободного предпринимательства властвовал над всеми остальными принципами. Великая Хартия исключила возможность перерождения государственного капитализма в монополистический, переходный период подходил к логическому финалу, средняя буржуазия хирела на глаяах, жалко барахтаясь в обмелевшем потоке государственных субсидий, мелкая буржуазия разорялась, не выдерживая возросшего напора налогового пресса, политическая система поставила правые партии в неравноправное положение. У коммунистических и социалистических доктринеров оказались развязанными руки. На основе признания так называемого "консенсуса национального спасения" во всех странах мира один за другим формировались технократические министерские кабинеты, впоследствии объединившиеся под эгидой Единого Федерального Правительства Всемирной Федерации Государств. Уж если наученные горьким опытом великие державы, а ведь даже война не смогла лишить их лидирующего положения в мире, нашли пути к объединению, то что оставалось делать малым государствам как не следовать за ними, хотя некоторые из "малышей", будь на то их воля, может статься и не спешили бы с осуществлением радикальных социальных перемен. Но в создавшейся исторической ситуации у них не оставалось иного выбора. Великая Хартия покончила с расколом общества и породила предпосылки для мощного научно-технического рывка человечества и утверждения прочного мира по всей территории планеты. Все же в мировом масштабе процесс стирания классовых различий и национальных барьеров не мог проистекать, да и не проистекал безболезненно и ровно. В той же Замбии, где Председатель в 2080 году пристрелил двуглавого носорога, в тридцатых, сороковых, даже пятидесятых годах отправили к праотцам не одного правительственного эмиссара. Их убивали открыто и из-за угла, убивали пулями, вилами, даже граблями, чем придется, но более сильная историческая тенденция, в конечном счете, взяла верх.

Председатель никогда не страдал внезапными приступами укоров совести. Не то чтобы ему вовсе неведомо было это чувство, но, во-первых, он всегда считал, что живет правильно, а во-вторых, он вырос в политика слишком высокого ранга, а политик высокого ранга не имеет права безнаказанно теребить свою совесть, ибо от этого неминуемо упадет производительность его труда, и он не только никогда не поднимется на вершину власти, но рано или поздно оступится с уже достигнутой ее ступени. Он не теребил совесть, или, вернее сказать, она его не теребила, потому что любое его деяние, все равно - доброе или злое, находило свое оправдание. То, что он все же был человеком совестливым выражалось в том, что он считал необходимым искать своим поступкам оправдания и всякого рода смягчающие обстоятельства, а то, что он вполне ладил со своей совестью - в том, что он всегда находил их. Но он был умным, не шибко образованным, но очень умным человеком ("ума палата" - как некогда с оттенком зависти говаривал о нем его самый первый командир), и, несмотря на нынешнюю его страшную удаленность от народа, то есть от суммы индивидуальностей, общие законы существования которой были ему, казалось, известны, иной раз он до боли ясно измерял глубину пропасти отделявшей его нынешнего от его-же прежнего, от того удальца, что во главе механизированного продотряда стремился туда где труднее всего и где легко может подкараулить пуля. Пуля даже не бандитская, а пущенная из обреза Хозяином; пылающим праведным гневом Хозяином, грудью защищающим СВОЕ добро, от которого его принудили отказаться только потому, что дети в городах пухнут с голода. И еще потому, что рабочие, сильные и здоровые рабочие, должны выстоять смену у домен, станков и конвейеров выпускающих листовую сталь, тракторы, роботы, компьютеры, ткани - все чего не хватало и что остро было необходимо людям. Тогда он мог... Говорят, с годами люди не меняются, сердцевина их остается прежней, но на эту вроде бы неизменную сердцевину напялено столько всякого, что в реальной жизни все время имеешь дело с меняющимся человеком. К этой, несколько еретичной для бывшего сотника мотобригады, мысли Председатель пришел сам, без чей либо подсказки. Себя он исключением из правила не считал, но все же надеялся, что выигрывает свою битву за жизнь. Но вот, из-под земли нежданно-негаданно нагрянули разумные пауки и он усомнился в своей победе.