Затем случилась новая ужасная ночь.

Точное повторение первой!

Я спал, укутав голову нежным воздушным шарфом, едва проколотым свежестью, как в том, что вначале мне показалось дурным сновидением, возникло мрачное дыхание.

Я не сразу осознал его реальность, поскольку оно было громким и четким, требовательным, словно призыв.

Я проснулся, но держал веки опущенными, как бы защищаясь, — тело окаменело в попытке сдержать любое движение, которое может выдать мое бодрствование, а потому мне удалось совладать с диким страхом, затопившим яростно бьющееся сердце.

Дыхание бродило по двору; касалось окна, постанывало и начиналось снова, словно хотело быть услышанным, но я охранял себя от него, как от ловушки.

Сейчас я не ошибался — по двору бродило живое существо. Оно не сдерживало дыхания и не пыталось умерить шум, поскольку должно было испытывать невероятный страх.

Я слышал дыхание отчаяния, но звук был иногда такой угрюмый, что речь могла идти о жуткой и прямой угрозе из потустороннего мира.

Мне вдруг вспомнилась разлагающаяся собака. Но, не чувствуя вони падали и не слыша грохота камней, зацементированных в колодце, я сумел отделаться от мысли об ужасном воскрешении.

Кто же это был?

Я передумал обо всем, что Жанна нарассказала о Брюлемае. Потом дыхание, перешедшее от стонов к злобному сипению, столкнуло меня в глубокую бездну ужаса.

Наконец я открыл глаза и едва приподнял голову. Мне хотелось, чтобы меня по-прежнему считали спящим или — почему бы и нет? — мертвым.

Я глядел прямо перед собой.

Ночь была светлой из-за полной луны. Я видел край ее в прямоугольнике открытого окна.

Никто не наблюдал за мной, хотя «присутствие» ощущалось именно на этом месте.

Я поднял свое тело, отяжелевшее от тысяч затвердевших нервных комков — огромная сеть противоречивых ощущений, сделавших меня пленником своей собственной плоти.

Хотя мышцы едва не сводила судорога, я доковылял до окна как заведенный автомат, подчиненный воле извне. Я мог лишь подчиняться.

Плети дикого страха быстро погружали меня в ужас, и я, буквально опьянев, перестал что-либо ощущать — храбрец без храбрости.

Дыхание удалялось по мере моего приближения к нему. Оно словно хотело куда-то увести меня, что-то показать. Оно теряло силу, пронзенное такими острыми иголками боли, что временами вовсе затихало, но поспешно возвращалось и становилось торопливым.

Когда я оказался у окна, набравшись мужества оттого, что дыхание удалялось, я как бы ощутил защиту кирпичной стены и осторожно выглянул наружу.

Двор был пуст. Щедрая луна высвечивала все, что лежало передо мной. Ни задыхающегося человека, ни иного существа не было и в помине.

Я решил, что неведомое существо прижалось к стене.

Рискнул высунуться наружу, все равно что человек, который сознательно просовывает голову в очко гильотины.

И ничего не увидел. У бледно-светлых стен никого не было.

Вдруг у меня возникло ощущение, что существо зависло надо мною вниз головой, уцепившись за водосток, как летучая мышь с крепкими когтями.

Я быстро отступил назад и, признаюсь, лишился бы сознания, донесись оттуда до меня какой-либо звук.

Но именно в это мгновение я услышал иной звук — стон — от навозной кучи, преобразившийся в такое пронзительное мяуканье, что ме ня словно облили ледяной водой.

Дыхание тут же участилось и ринулось на шум.

Оно пересекло двор и пронеслось вдоль стены амбара.

Затем дыхание и мяуканье слились в одно целое — звук был исполнен такой мрачности, словно сопровождал агонию.

Я обреченно вслушивался в дикую музыку непонятной драмы, за развитием которой следил, но не мог ничего объяснить, не видя исполнителей в тридцати шагах от себя.

Я не сомневался, что слышу какофонию безжалостной оккультной трагедии, опутавшей сетями два невидимых существа и обрекшей их на бесконечное страдание.

Заря объявилась на сцене внезапно — я и не думал, что она так близка. Мне казалось, что еще полночь, а было уже семь утра.

Пока бойкие лучи света обклевывали края ночи, стоны боли слабели и вскоре затихли.

Тишина наконец оторвала меня от окна. На моем лице остался след от рамы, к которой я прижимался.

Выжатый до предела, словно сам стонал от боли всю ночь, я попятился и рухнул на постель, как бы желая утонуть в ней до полного исчезновения.

Лежа на спине, я даже не мог уверить себя, что все это просто обычный ночной кошмар, — разум отказался помогать мне.

Вдруг я почувствовал движение в волосах и бег лапок по лицу.