Эстер заметила пунцовый румянец, заливший щеки гостя.

– Какой предмет? – встревоженно спросила она.

– Один чемоданчик, если я правильно понял, – выпалил он одним духом. – Или, вернее, документы, содержащиеся в этом чемоданчике.

– Какие документы? – Эстер решительно ничего не понимала.

– Секретные бумаги, содержание которых было бы лучше не знать. Я и сам этого не знаю, синьора Монтальдо.

Больное сердце Эстер начало учащенно биться.

– Кто спрятал их в моем доме? – спросила она. – И где они спрятаны?

– Под лестницей, ведущей в беседку, – признался настройщик, ответив только на второй вопрос.

– Но кто их спрятал? – настойчиво повторила она.

– Этого я не могу вам сказать. Потому что и сам не знаю. Клянусь вам, синьора Монтальдо, – сказал музыкант, который, казалось, вот-вот заплачет!

– Почему я должна верить вам? – спросила она.

Настройщик открыл папку с партитурами, вынул оттуда запечатанный конверт и протянул его Эстер.

– Это все, что я могу сделать, чтобы вызвать ваше доверие, – сказал он.

Дрожащей рукой Эстер вскрыла конверт. Он был такой тяжелый, плотный и толстый, что ей пришлось приложить немало усилий, чтобы разорвать его. Внутри был только маленький черепаховый гребень. Эстер сразу узнала его, и сердце ее упало. Она признала его без всякого сомнения, этот гребень с изящным серебряным цветочком принадлежал ей. Эстер вспомнила, как долго искала его много лет назад в Кастильончелло, после ночи, проведенной с Себастьяно. Она перевернула тогда всю спальню в попытках найти его, но, убедившись в тщетности своих усилий, убрала оставшийся парный гребень в ящик туалетного столика.

– Будьте любезны, подождите минутку, – сказала она.

Она поднялась на верхний этаж и пошла в гардеробную. Открыла ящик и нашла маленький черепаховый гребень. Сравнила его с тем, который передал настройщик. Они были совершенно одинаковые.

– Значит, это ты взял его, – тихо сказала она, словно говоря с Себастьяно.

На мгновение Эстер почувствовала себя счастливой. Значит, все эти годы он хранил маленькое воспоминание о ней, а теперь возвращал его, чтобы дать понять, что любит ее, и она должна верить словам маэстро Джиларди.

Эстер сунула в карман юбки оба гребня, наконец-то соединенные, и вернулась к настройщику, с нетерпением и надеждой ожидающему ее.

– Хорошо, синьор Джиларди, – начала она. – Скажите мне, что я должна сделать для вас.

– Только позвольте мне подойти к беседке в вашем саду. И лучше бы удостовериться, что никто меня не видит.

Было что-то привлекательное в этом маленьком человечке, таком слабом на вид, но не боящемся риска, и Эстер почувствовала к нему искреннее уважение.

Они вышли вместе в парк, и она показала ему на беседку.

– Делайте то, что должны, – сказала она. – А я позабочусь, чтобы никто не побеспокоил вас.

Прихрамывая, Фабрицио подошел к стволу секвойи и поднял глаза вверх, где Эмилиано был погружен в чтение.

– Ток-ток, – произнес он условленные слова, которыми начинались их тайные разговоры, – мне надо поговорить с тобой.

– Ток-ток, я сейчас спущусь, – ответил Эмилиано, слез с дерева и встал рядом.

– Пойдем со мной, – позвал Фабрицио, двинувшись впереди него по тропинке, ведущей в беседку.

– Что случилось? – спросил Эмилиано. Лицо его сделалось серьезным и озабоченным.

– Здесь недавно был маэстро Джиларди. Возился с этой доской, – сказал мальчик, показывая именно на то место, где был спрятан чемоданчик монсеньора Бригенти.

Эмилиано огляделся вокруг. Поблизости не было ни единой живой души. Помогая себе складным ножом, с которым никогда не расставался, он отодвинул доску. Чемоданчик по-прежнему лежал на своем месте.

– Все в порядке, – успокоил он Фабрицио.

– Тем лучше, – воскликнул тот с облегченным вздохом.

И все же Эмилиано обеспокоенно спрашивал себя, что делал маэстро Джиларди возле беседки, что он здесь потерял.

Дом нотариуса, старинного друга адвоката Аризи, был небольшим строением с башенками в готическом стиле, окруженным аккуратным садиком. Здесь любили играть дети двух семей, эвакуировавшихся из Милана. В городе остались их отцы, которые еще работали и приезжали в Белладжо лишь на субботу и воскресенье. После ужасных августовских бомбардировок, которые опустошили город, сообщение между Миланом и этим местечком затруднилось, и каждый раз рассказы взрослых во время этих воскресных приездов делались все более драматичными. Они привозили такие известия, которые никогда не публиковались в газетах, по-прежнему заполненных лживой героической трескотней, хотя повсюду царили нищета, террор и разрушение.