Тюлян, Литольф, Лефевр, Альбер, Дюран, де ля Пуап — ядро группы. Этих ребят не нужно убеждать в мнимости хваленого превосходства фашистских воздушных разбойников, их не запугать «мессерами» и «фокке-вульфами». Они и в строй войдут, и приступят к боевым действиям быстрее других.

…4 декабря 1942 года из штаба 6-й запасной авиабригады пришла радостная для всех весть: в Москве подписан приказ о включении эскадрильи «Нормандия» в состав Советских Военно-Воздушных Сил.

— По этому поводу, — возбужденно произнес де ля Пуап, — не помешали бы чашечка консоме, пулярка и бутылка шабли.

Марсель Альбер, выросший в парижских предместьях, был далек от изысканных вкусов маркиза; не поняв, о чем идет речь, вопросительно взглянул на де ля Пуапа.

Того выручил друг Дюран:

— В данном случае это означает ничто иное, как скорее заполучить консоли, солярку для обогрева машин на аэродроме и крепкие шасси.

Такая неожиданная интерпретация слов Ролана не могла не рассмешить всех. Француз без шуток, что рыбак без рыбы.

До этого дня как французы ни бодрились, как ни изощрялись в шутках, все же чувствовали себя неуверенно. Иное дело сейчас, когда их пребывание узаконено государственным актом, позволяющим осознать себя личностью, наделенной всеми необходимыми обязанностями и правами. До сего дня «нормандцы» представлялись себе потерянными песчинками, заброшенными бурей войны в бескрайние заснеженные просторы России. Отныне они — в составе ВВС Красной Армии! Отныне каждая минута их жизни сопричастна с жизнью всего советского народа, ведущего титаническую борьбу с ненавистным фашизмом!

Все добровольцы «Нормандии» — истинные патриоты Франции — тосковали по родине, даже во сне видели ее, поруганную, израненную, с жадностью ловили каждую скудную и малоутешительную весточку о родных краях. Но теперь, с вступлением в строи вооруженных бойцов, их грустное, меланхолическое настроение сменилось оптимистическим: жди нас, любимая родина, мы принесем тебе свободу на крыльях с красными звездами и трехцветными — национальными — коками винтов!

Все они, пятнадцать летчиков, первые посланцы французского движения Сопротивления в Советском Союзе, мечтали о победном возвращении домой. К большому сожалению, выживут и вернутся только трое…

В круговороте занятий веселее побежали дни. Из штаба авиабригады приехали разные специалисты. Сначала в плохо отапливаемых классах, затем прямо на аэродроме стали учить «нормандцев» всему, что знали и умели сами. Языковой барьер преодолевался не только с помощью переводчиков, но и понятными всем авиаторам мира выразительными жестами. А поскольку для летчика и механика, хорошо знающих хотя бы один тип самолета, не составляет особого труда освоить другой — ведь в принципе все, за исключением конструкции узлов, деталей и агрегатов, одинаково, — то переучивание пошло полным ходом.

Лейтенант Жан де Панж еле управлялся с составлением расписаний и учетом успеваемости. Должность начальника штаба его не совсем устраивала, поэтому просил о переводе в летную группу в качестве пилота связной машины. Но такого самолета пока не было.

Лейтенант де Панж досадовал: всю жизнь не удавалось прочно захватить в руки штурвал. В девятнадцать лет ему, как и Марселю Альберу, дала путевку в небо единственная в то время во Франции женщина-инструктор Ивон Журжон. Но когда его призвали на службу в военно-воздушные силы, на гражданский значок пилота никто не обратил внимания. Набирали курсантов в школу штурманов. Он и подал заявление, не зная того, что штурман может потом учиться чему угодно — игре на скрипке, цветоводству, слесарному делу, — но никогда не сможет одного: стать пилотом. Так уже укоренилось в мировой авиационной практике. Когда де Панж раскусил эту жестокую истину, было поздно: стал офицером-штурманом. В этом качестве он участвовал в боях против гитлеровцев в составе бомбардировочной группы № 1 «Лотарингия», практически побывал на всех аэродромах ВВС «Сражающаяся Франция» в Африке.

Наверное, не видать бы ему «Нормандии», не случись встретиться со старым другом Альбером Мирле. Как-то за ужином последний рассказал об отправке в Россию группы французских летчиков-истребителей.

Эту новость де Панж пропустил мимо ушей: его, штурмана, она не касалась и, естественно, не могла взволновать.

Но вот Альбер сказал:

— Там у нас будет четырнадцать истребителей и один связной самолет.

Жана как током ударило:

— Связной? Возьмите меня!

На аэродроме в Иваново самым настырным оказался лейтенант де Панж. Кто бы ни появлялся из штаба авиабригады, даже сам комбриг Шумов, первым атаковал его Жан:

— Когда пришлют связную машину?

Несмотря на настойчивость, в судьбе лейтенанта пока ничто не менялось. Он занимался делом, в какой-то степени близким к штурманскому. Его всегда аккуратно подстриженную черноволосую голову ежедневно видели склоненной над документами, отработкой которых майор Пуликен всегда оставался доволен.

Пользуясь каждой свободной минутой, начальнику штаба помогал сержант Жан Калорб — механик самолета майора Тюляна. Он обладал красивым почерком и умел писать плакаты. Узнав об этом, Литольф, отличавшийся афористичностью мышления, не отстал, пока «художник» не написал на бумажной ленте, растянутой во; всю стену казармы: «Победа достанется тому, кто ее более настойчиво добивается!»

Друзенков только улыбнулся этому, а про себя подумал: «Вот тебе и партийно-политическая работа на французский манер».

Жан Калорб — стройный, шустрый паренек — все чаще и чаще заглядывал в канцелярию: не столько для того, чтобы поработать здесь, сколько отогреться от жгучего мороза. Не у каждого механика была такая возможность, и многие завидовали ему.

Однажды сержант примчался в штаб бледный, перепуганный — не может слова произнести. Только головой трясет. Панж присмотрелся — батюшки! — к губам «прикипела» гайка. Бросился отдирать — не поддается. Пришлось наклонить юношу над железной печуркой — гайка сама отпала.