Шрифт:
— Я о лекарствах и не говорю, — входил в раж дед. — Мне как инвалиду льготные полагаются. Так ведь днем с огнем их не сыщешь! Где вот они, настоящие капиталисты, чтобы стариков лекарством обеспечить? Капитализм — ничего, пусть будет капитализм, раз ничего другого нет, только не хотят у нас люди работать. Не хотят.
Максим осекся. Взглянул на старика пристальнее.
«Так, значит, принимаешь ты капитализм?»
Лихорадочно вгляделся он в медали: «40 лет Победы», «50 лет Победы», «60 лет Победы». Одни юбилейные.
«А где же боевые, батя?»
Поднялся он на ноги.
— Да не ветеран ты никакой! Потому и капитализм в душу запустил! Поэтому и не крепки идеалы твои! Поэтому и рад ты губернаторским подачкам!
— Или вот транспорт, — произносил старик. — Разве пенсионеры не заслужили сидений с подогревом…
Не то, понимал Максим, не то. Не опора эти люди, не стержень. Нельзя их больше в расчет принимать.
Денежка
На дело они с Сидишником пошли. Тяжело, нутро ноет, мыслям неспокойно. Вспомнились слова из «Капитала»: «Труд — это процесс, который совершается между человеком и природой. В этом процессе человек своей деятельностью опосредует, регулирует, контролирует обмен веществ между собой и природой».
Вскрыли дверь. Вошли.
Сидишник в зале орудовал, Максим в спальню полез. Сидишник — любитель техники, всегда ее забирает. У него и свои каналы сбыта есть. Технику любит, а музыку отстойную слушает. Лохопоп какой-то.
В шкафу Максим ковыряется. Нихитрый тайничок в белье отыскался быстро, но оказалась там всего пятисотрублевая купюра. Тухлая хата.
— Дяденька! — услышал вдруг сзади.
Вздрогнул. Обомлел даже.
За спиной стояла девочка лет пяти. И кулачок к нему тянула.
— Возьми денежку! — ладошкой маячит. — Денежка хорошая, круглая.
Совсем что-то плохо Максиму стало.
— Что там? — подскочил на звуки Сидишник. — Эге, откуда она вылезла?
— Не заметил, — отозвался он. — Может, на кухне была.
— Денежка, — повернулась девчушка к Сидишнику. — Ты хотел денежку? Одна всего, но не жалко.
— Ну-ка, ну-ка, — присел тот на корточки. — Сколько тут у тебя?
Девочка разжала ладошку и опустила в ладонь Сидишника двухрублевую монету.
— О, как раз двух рублей на трамвайный билет не хватало! — обрадовался тот.
А Максима злость вперемешку со стыдом взяла.
— Отдай ей деньги, — выдавил он.
— Зачем? — вскинул на него глаза Сидишник.
— Отдай! — заорал Максим и бросился на напарника с кулаками.
И бил его, и бил еще, и хотелось бить его целую вечность, и удовольствие от этого избиения было единственным, чего просила душа.
Сидишник сбросил его на пол и принялся молотить в ответ.
— А еще я польку-бабочку танцую, — доносился писклявый голосок девочки.
Каюк банде
— Так, — мрачно выслушал отчет Сидишника Черепан. — Значит, вот как все повернулось. Значит, такой вот праведник в наших грешных рядах завелся. Из-за двух рублей товарища избил.
Испытующе взглянул на Максима, тот взгляду не поддался и продолжал смотреть гордо.
— Он мне больше надавал, — ответил.
— Правильно сделал. Что это вообще за жалость в тебе проснулась? Если хочешь выжить в капиталистическом мире — никакой жалости!
И, уже удаляясь, добавил:
— Месяц на хлебе и воде. Ни копейки с дел не получишь.
Понял Максим в тот момент, что заблуждался и в нем, и в других пацанах, и вообще во всей лихой бандитской жизни.
Ночью видение ему было. Видимо, сон, но очень явственный.
Пришел к нему Великий Капиталист. Он не представился, но Максим как-то сразу вдруг понял: это и есть он самый, Великий Капиталист. В черном фраке, в цилиндре, с тростью, страшный и омерзительный.
— Пока я с тобой хорошо буду говорить, — забубнил он высокомерно и неприятно. — Не уяснишь сказанное — пеняй на себя.
— Недовольны мы тобой, — продолжал, — все адепты рыночной экономики недовольны. Чувствуем, что вызревает в тебе сила, которая может быть направлена против нас.
— Это огорчительно, — головой качает. — Попытка изменить естественный ход истории — преступление, пойми это. Капитализм — естественное развитие общественных формаций. Усмири в себе недовольство, возрадуйся окружающей действительности. Неужели ты не замечаешь, как прекрасен этот мир?
А Максим в этом сне не испугался.
— Что, сволочь, боишься! — закричал он прямо в морду Великому Капиталисту. — Вижу, что боишься. Чувствуешь, вражина, что конец твой близок! В агонии ты сдохнешь вместе со всей своей рыночной экономикой. Не подчинить вам меня!