— Восхитительный бардак!

— Не так все просто. Грязи и мусора, заметь, нигде нет. И белье я стираю своевременно. Так что это не бардак — это, чтоб ты знала, выработанная годами система максимальной целесообразности и практичности использования подручных средств.

— Вот же умник! Ладно, показывай, что ты мне принес.

Я протянул ей пакет, Белка запустила в него руку и извлекла несколько орехов.

— Орехи, — констатировала она.

— Точно. Фундук. Теперь у тебя нет надобности заготовлять их на зиму.

— Я люблю орехи. Только эти — в скорлупе!

— Само собой.

Белка вернула орехи в пакет, ткнула мне пальчиком в грудь, произнесла с нотками наставления:

— Я ленивая белка. Я не люблю разгрызать скорлупу, молодой человек.

— Не повезло тебе.

— Ты мне их будешь чистить.

— Ладно. — Я улыбнулся. — Давай лучше выпьем коньячку. Я откупорил бутылку, разлил по рюмкам.

— Почему ты не купил вино? Вино — это же виноградная кровь, ты сам говорил.

— Но коньяк — это квинтэссенция виноградной души. Его же делают из виноградного спирта. Так что если вино — это кровь винограда, то коньяк — его душа.

— Это надо запомнить.

Я протянул ей яблоко. Белка поднесла рюмку к губам, поморщилась — плотный коньячный дух шибал в ноздри, сложила губки трубочкой и неторопливо всосала содержимое рюмки, задержала дыхание, проглотила, подняла на меня глаза — они блестели сильнее обычного. Я забрал у нее рюмку и вложил в ладонь яблоко.

— Как тебе виноградная душа?

— Она сумасшедшая.

— А вот здесь ты абсолютно права. Закуси.

— Нет, — сказала она и отвела руку с яблоком в сторону. Я закушу вот этим…

Она приподнялась на носках и потянулась ко мне губами. В запах меда вплеталось послевкусие коньяка. Я прижал Белку к себе. От нее запахло сосновой смолой, и чем дольше я ее обнимал, тем сильнее она пахла хвоей. Я подхватил Белку на руки, уложил на кровать. Ее глаза, словно океанский прилив, медленно топили мое сознание. Они смотрели прямо мне в сердце и видели там желание и сумасшествие. Я взял себя в руки, выдавил:

— Пять минут. Я быстро.

И убежал в душ. Я уложился в заявленный интервал, ну, может быть, прихватил минуту-две, но за это время ко мне в комнату успел заявиться Кислый. Когда я вернулся, он торопливо опрокидывал в себя стакан коньяка. Я схватил его за шиворот и вытолкал в дверь. Вместе со стаканом.

— Гвоздь! Это!.. Подожди!..

— Проваливай отсюда, придурок.

— Подожди! Мне надо!..

— Если я тебя сегодня еще раз увижу, переломаю тебе колени, локти, а может быть, и позвоночник. Вали, я сказал.

До Кислого все-таки дошло, он виновато улыбнулся, протянул мне пустой стакан и послушно ретировался.

Я закрыл дверь на ключ, оглянулся на Белку. Она улыбалась, видно, эта ситуация ее позабавила.

— Надо было гнать его в шею, — сказал я.

— Он постучал, зашел, увидел меня, покраснел почему-то. Сказал, что он твой друг, а потом увидел на столе коньяк, схватил, спросил, можно ли, я ответила, чтобы он спросил у тебя, но он уже наливал его в стакан и тут же начал пить.

— Понятно. Это был Кислый. Хотя лучше не знать. Если там что-то осталось, то лучше допить сейчас. Пока Кислый ходит кругами, всегда есть опасность, что он умыкнет алкоголь из-под самого носа.

Коньяка оставалось, слава богу, половина. Я наполнил рюмки, вернулся к Белке.

— Это твой друг? — спросила она, принимая рюмку.

— Боже упаси. Он — мое наказание. Только вот знать бы еще, за какие грехи меня Господь так наказывает.

— Может быть, за те, которые ты только собрался совершить?

— Я знаю один, который собираюсь совершить. Давай за него выпьем, потому что это будет мой самый сладкий грех.

Белка хитро улыбнулась, легонько звякнула своей рюмкой о мою, молча и неторопливо выпила и точно так же потянулась к моим губам. Спустя секунду она оторвалась от поцелуя и прошептала мне в самое ухо:

— Выключи свет.

Я метнулся к выключателю, погасил, так же быстро вернулся обратно. Луна бессовестно заглядывала в окно. Я подумал: «Ну и черт с тобой! Смотри сколько влезет». И снял с Белки майку.

Белке было двенадцать, когда развелись ее родители. Каждый из них был слишком занят своим бизнесом и самим собой, чтобы дать дочери что-то большее, чем просто материальное благополучие. После семейного раскола Белка редко видела отца, а поступив в институт, и с матерью общалась не особенно часто. Мать стремилась не упустить последние годы увядающей молодости, которую у нее отобрал «этот негодяй и бабник», как она отзывалась о своем бывшем муже, и справедливо считала, что ее молодым любовникам вовсе не обязательно лицезреть юную и столь привлекательную конкурентку, коей являлась ее дочь. У отца и вовсе давным-давно была другая семья, а может, и не одна. Так что если в детстве Белка получала хоть какое-то внимание родителей, то в юности этого внимания не осталось вовсе — все члены семьи стремительно отдалялись друг от друга. Тем не менее наличность поступала к Белке регулярно с обеих сторон — эту часть заботы о своем чаде оба родителя выполняли неукоснительно.