Мигель похолодел. Именно так, «моро», в Испанском Иностранном легионе всегда называли марокканцев.

— И сколько их? — охнул он.

— Почти батальон. Вчера с ними стычка была, так на раненых ребят смотреть страшно — как лопатами порубали.

Мигель остолбенел: «Господи! Опять!»

— Лопатами?!

— Да я и не знаю чем… — потер черными от въевшейся грязи руками красные от недосыпа глаза командир. — В общем-то, я с «моро» давно уже имею дело, но эти… вообще какие-то дикие. Мы своих ребят после боя подобрали, так представь себе, у всех до единого рты землей забиты, и каждому в рот пшеничное зерно посажено! Вот зачем им это?

— Зерна во рту? — холодея переспросил Мигель. Он сразу же вспомнил капитана Гарсиа.

— А что такое? — заподозрил неладное командир.

— Показать можете? — спросил Мигель.

— Зачем? И вообще, друг, ты продукты даешь или мне бойцов посылать?

— Мешок бобов, — автоматически выдал Мигель. — Больше не проси.

— На два батальона — и мешок бобов? — нахмурился командир.

— У меня дети мучную баланду хлебают! — вспыхнул Мигель, тут же пожалел о своей несдержанности и сбавил тон: — Извини, друг, я правда больше не могу, — через меня уже четыре раза войска проходили…

Командир прикусил губу. Он понимал, что это такое.

— Ладно, давай свои бобы. Только объясни, что тебе до этих марокканцев?

— Это не марокканцы, — покачал головой Мигель. — Если я не ошибся, это намного хуже…

Мигель осмотрел убитых и мгновенно вспомнил точно такие же рубленые раны, которые он видел на двенадцати убитых и закопанных под оливами анархистах. Только теперь убийца наносил удары гораздо точнее и мощней.

Некоторое время он размышлял, а потом тронул замершего рядом командира за рукав.

— Выжившие есть? Ну… те, кто видел, как это делают?

— Нет, — мотнул головой командир. — Все — наповал.

— А пленные? Ну… с той стороны…

— Есть один, — пожал плечами тот.

— Покажи.

Командир недовольно крякнул, попытался изобразить недоверие, но это вышло неубедительно. Мигель уже видел, что командир к нему, в общем, относится неплохо. Наверное, из-за мешка бобов.

— Ладно, пошли.

Они вышли из блиндажа и, пригибаясь, чтобы не попасть под выстрел с той стороны реки, быстро пробежали в самый конец длинной цепи укреплений. Нырнули куда-то вниз, и Мигель не сразу, но разглядел сидящего у стены меж двух конвоиров марокканца-кабила, правда, уже без фески и почти обязательного белого кисейного шарфа.

Конвойные с подозрением уставились на незнакомца, но командир сделал успокаивающий жест рукой и повернулся к Мигелю:

— Спрашивай.

Мигель присел напротив кабила на корточки и посмотрел ему в глаза.

— Ты своих убитых видел?

Лицо марокканца испуганно вытянулось.

— Так видел или нет?

— Да, сеньор, — выдавил тот.

— Во рту земля была?

Если бы марокканец мог побледнеть, он бы побледнел.

— Да, сеньор.

— И зерно было? — переполняясь странной смесью ужаса и восторга, поинтересовался Мигель.

— Да, сеньор.

Мигель повернулся к командиру. Тот стоял ни жив ни мертв.

— Слушай меня, друг, — медленно проговаривая слова, сказал Мигель. — Это делает парень, сейчас ему лет семнадцать или восемнадцать, крепкий, коренастый и совершенно немой. Есть у тебя такой на примете?

— Он у нас есть, сеньор… — неожиданно выдохнул марокканец. — Могильщик. Совсем не говорит.

Мигель вытер мгновенно взмокший лоб и снова повернулся к командиру:

— Мне нужно выйти с ними на связь.

— С кем? — охнул тот. — С «моро»?! Ты что, свихнулся?

— Ты же видел своих ребят, — вздохнул Мигель. — Тех, кого он… лопатой… Хочешь, чтоб завтра новые появились?

Ждать пришлось до утра, и поначалу командир пытался уговорить Мигеля не рисковать, а потом махнул рукой, потребовал свой законный мешок бобов и хотя бы несколько килограммов бинта и показал рукой на ту сторону реки.

— Там усадьба местных буржуев. Так что, скорее всего, там и штаб. Но вот дойдешь ли, за это я не поручусь — пулеметы у них тут через каждые двадцать метров. Своих я предупрежу; стрелять не будут.

Мигель кивнул, написал посыльному записку, чтобы тому выдали в городе бобы, стащил через голову линялый полицейский мундир, ежась от утренней осенней прохлады, снял нижнюю рубаху, аккуратно привязал ее к выломанной здесь же ветке лещины и вдруг вспомнил, как семь лет назад осматривал точно такие же, но по весеннему времени совсем зеленые ветки под мостом.

Той весной он был еще безумно молод и наивен, верил в Ломброзо, но, бог мой, как же близко стоял он к истине! И если бы не закулисные игры сеньора Рохо…