По вопросу о власти Сталин, так же как и на конференции Петроградской организации, говорил, что лозунг «Вся власть Советам!» не соответствует моменту: «Раньше мы стояли за мирный переход власти к Советам, при этом предполагалось, что достаточно принять в ЦИК Советов решение о взятии власти, чтобы буржуазия мирно очистила дорогу. И действительно, в марте, апреле и мае каждое решение Советов считалось законом, ибо его можно было каждый раз подкрепить силой. С разоружением Советов и низведением их фактически до степени простых „профессиональных“ организаций, положение изменилось. Теперь с решениями Советов не считаются. Теперь для того, чтобы взять власть, нужно предварительно свергнуть существующую диктатуру.

Свержение диктатуры империалистической буржуазии — вот что должно быть теперь очередным лозунгом партии». В ответах на вопросы по докладу о политическом положении он добавил следующее: «Поскольку речь идет о передаче всей власти Центральному Исполнительному Комитету Советов, то этот лозунг устарел. И только об этом идет речь. Вопрос о свержении Советов выдуманный. Его никто здесь не ставил. Если мы предлагаем снять лозунг: „Вся власть Советам!“, отсюда еще не вытекает: „Долой Советы!“… Местные Советы могут еще сыграть роль, так как им необходимо будет обороняться от притязаний Временного правительства, и в этой борьбе мы их поддержим» [21] .

Здесь опять мы видим постановку радикальных целей и вновь в этом анализе отсутствуют промежуточные звенья. Оратор слишком быстро списал Советы, придавая им незначительную роль в процессах дальнейшего развития. По его мнению, политическая обстановка стала сразу двухполюсной. Бросается в глаза, что он, видимо, чувствует себя как дома в двухмерных построениях, хотя ему нужно было бы дать анализ многоэлементной сложной структуры.

В прениях Е. А. Преображенский предложил изменить концовку проекта резолюции. Имеет смысл привести ее полный текст. «Задачей этих революционных классов явится тогда напряжение всех сил для взятия государственной власти в свои руки и для направления ее, в союзе с революционным пролетариатом передовых стран, к миру и к социалистическому переустройству общества» [22] . Преображенский предложил следующую редакцию концовки: «для направления ее к миру и при наличии пролетарской революции па Западе — к социализму». На значении этого небольшого изменения вряд ли надо долго останавливаться. Большевистские теоретики, особенно тогда, в 1917 году, неоднократно подчеркивали отсталость России, исключая из своих расчетов программу общественного преобразования страны в опоре на собственные силы, так что это уже казалось теоретической банальностью. Однако ответ Сталина в этой дискуссии заслуживает внимания, хотя в тот период не всем была ясна суть вопроса. Он сказал: «Я против такой поправки. Не исключена возможность, что именно Россия явится страной, пролагающей путь к социализму. До сих пор ни одна страна не пользовалась в условиях войны такой свободой, как Россия, и не пробовала осуществлять контроль рабочих над производством. Кроме того, база нашей революции шире, чем в Западной Европе, где пролетариат стоит лицом к лицу с буржуазией в полном одиночестве. У нас же рабочих поддерживают беднейшие слои крестьянства. Наконец, в Германии аппарат государственной власти действует несравненно лучше, чем несовершенный аппарат нашей буржуазии, которая и сама является данницей европейского капитала. Надо откинуть отжившее представление о том, что только Европа может указать нам путь. Существует марксизм догматический и марксизм творческий. Я стою на почве последнего» [23] .

На съезде развернулась оживленная дискуссия по вопросу, должны ли Ленин и Зиновьев, об аресте которых Временным правительством был отдан приказ, явиться на буржуазный суд. Выступая с политическим отчетом от имени ЦК, Сталин остановился на этой проблеме. Его точка зрения не была полностью ясной. Он сказал: «Нет гарантии, что, если они явятся, они не будут подвергнуты грубому насилию. Другое дело, если суд будет демократически организован и будет дана гарантия, что не будет допущено, насилие… Если же во главе будет стоять власть, которая сможет гарантировать наших товарищей от насилий, они явятся» [24] . В дискуссии известный украинский большевик Н. А. Скрыпник указал на принципиальную слабость аргументации Сталина: «В резолюции, предложенной т. Сталиным, было известное условие, при котором наши товарищи могли бы пойти в республиканскую тюрьму, — это гарантия безопасности. Я думаю, что в основу резолюции должны лечь иные положения. Мы одобряем поведение наших вождей. Мы должны сказать, что мы протестуем против клеветнической кампании против партии и наших вождей. Мы не отдадим их на классовый пристрастный суд контрреволюционной банды». Бухарин также возразил против подхода Сталина, считая его формулу о «честном буржуазном суде» наивной и схоластической. Съезд принял резолюцию, предложенную Бухариным.

На съезде был избран новый ЦК — его состав с 9 человек в апреле был расширен до 21 человека. Наряду с этим было избрано 10 кандидатов в члены ЦК. Результаты голосования неизвестны, но съезд Подтвердил членство Сталина в Центральном Комитете.

Вслед за разгромом монархистского мятежа Корнялова в конце августа обстановка в стране изменилась. В письме, написанном в конце сентября, Ленин давал следующую характеристику сложившейся ситуации: «События вполне подтвердили правильность моего предложения, сделанного во время Демократического совещания, именно, что партия должна поставить на очередь вооруженное восстание. События заставляют это сделать. История сделала коренным политическим вопросом сейчас вопрос военный. Я боюсь, что большевики забывают это, увлеченные „злобой дня“, мелкими текущими вопросами и „надеясь“, что „волна сметет Керенского“. Такая надежда наивна, это все равно, что положиться „на авось“ [25] .

Ленин, следивший за развитием событий издалека, из шалаша в Разливе, понял, что история предоставляет большевикам особый, неповторимый шанс, что партия сможет достичь успеха только посредством наступательной военной акции. И только так. Для тех, кто, занимаясь в Петрограде текущими делами, формировал политику, этот вопрос не был в такой степени ясным и однозначным.

15 сентября ЦК партии обсудил письма Ленина к Центральному Комитету [26] . Их острый тон, радикализм вызвали изумление среди большевистских руководителей, большинство их полагало, что партия поставит свое существование под угрозу, если развернет наступательные действия. Каменев прямо предложил сжечь письма Ленина. Сталин, в который раз заняв промежуточную позицию между радикальными взглядами Ленина и большевистскими руководителями, настроенными примиренчески, выдвинул предложение направить письма Ленина для обсуждения в местные партийные организации. В обстановке того времени это было бессмысленной затеей. В то же время (вместе с Троцким) он поддержал призыв Ленина к бойкоту Предпарламента, совещательного органа при Временном правительстве, в котором меньшевики и эсеры имели большинство. Но это предложение не сразу получило одобрение со стороны членов ЦК.

В период подготовки Октябрьского вооруженного восстания во взглядах Сталина можно проследить характерную двойственность. Он, конечно, руководствовался иными соображениями, чем Каменев и его сторонники, принципиально занимавшие примиренческую позицию. Среди примиренцев еще были живы определенные иллюзии насчет жизнеспособности Учредительного собрания, насчет возможностей демократического пути. В их позиции слышны отголоски мнения меньшевиков, которые считали, что Россия в силу своей отсталости еще не созрела для немедленной пролетарской революции. Из-за отставания европейской революции они пессимистически оценивали возможности социалистического будущего в России. В отличие от них Сталин, который был организатором, «комитетчиком», исходил из необходимости единства организации и ее боеспособности. Его каждодневные политические маневры, тактические шаги преследовали цель добиться равновесия и примирения взглядов в ходе дискуссии. Он хотел этого достичь любой ценой, даже тогда, когда наступило время неотложных, решительных действий. В подобном духе в качестве одного из редакторов центрального партийного органа газеты «Рабочий путь» он подвергал, как и в марте, цензуре статьи Ленина, которые считал недопустимо острыми по тону, даже воспрепятствовал публикации некоторых писем.

Общеизвестен эпизод в ходе подготовки вооруженного восстания, когда Каменев и Зиновьев даже в решающий момент не согласились со взглядами Ленина о начале вооруженного восстания. На заседаниях ЦК 10 и 16 октября оба выступили против проекта резолюции, предложенного Лениным, и внесли от себя другое предложение, суть которого сводилась к тому, что партия должна подождать открытия II Всероссийского съезда Советов и заручиться там одобрением на вооруженную акцию. После опубликования Зиновьевым и Каменевым своего заявления в газете «Новая жизнь» Ленин в письме в ЦК потребовал исключения «штрейкбрехеров» из партии, Сталин, как редактор центрального органа партии, без согласия ЦК 20 октября опубликовал письмо Зиновьева, объясняющее его поведение, к которому, был добавлен комментарий от редакции. В нем Сталин отметил, что данным заявлением вопрос можно считать исчерпанным. «Резкость тона статьи тов. Ленина не меняет того, что в основном мы остаемся единомышленниками» [27] .