– Не торопись, Сережа, - остановил его Синцов. Он хотел добавить что-то такое, что тут же рассеяло бы сомнения Кочешева, но вдруг понял, что этого чего-то нет.
– Не торопись...
– Только и смог повторить он и, погасив экран со все еще растерянным лицом Кочешева на нем, спустился из вертолета.

С моря дул пронизывающий ветер. Синцов запахнул плащ и, подойдя к самому краю вертолетной площадки, далеко выдававшейся в море, остановился у заграждения.

Жестокое напряжение, владевшее им весь этот долгий день спало, и он стоял, опершись о перила и уже спокойно ожидая возвращения мыслей и видений прошлой ночи, в сущности не оставлявших его все это время, и лишь запертых, загнанных вглубь сознания. Он стоял, глядя, как на горизонте, в той стороне, где был Остров, разгорается в густеющей темноте зеленоватое зарево Защиты, и чувствовал, как вырастают, поднимаются в его сознании ночные видения, захватывая весь его мозг. Но теперь он не сопротивлялся.

Вскоре в его мозгу не осталось ничего, кроме ужаса и удивительно ясного и холодного рядом с этим почти животным ужасом анализа возможных способов уничтожения Госпиталя.

Гостюжев что-то ему кричал от вертолета, пытаясь перекричать шум ветра, но Синцов не слышал.

– Что я наделал?
– бормотал он, словно в бреду.
– Что я наделал?..