Успел как раз вовремя, чтобы увидеть, как подрагивают ноги повешенных купцов — те еще не умерли, плясали в петле. Под виселицей на коленях стоял Варфоломей и заливаясь слезами молился за души этих нераскаявшихся грешников, то и дело охлестывая себя тяжелыми цепями. Кровь проступила на его плечах и груди.

В траве ничком лежали два израненных человека. Витвемахер стоял над ними, широко расставив ноги и держа пику наготове. Если хоть один шевельнется, вонзит в затылок.

Ремедий подошел поближе, встал на колени рядом с Варфоломеем и пробормотал молитву. Тем временем умирающие затихли — отмучились. В чаще хрустели ветками отпущенные на свободу лошади.

Один из пленных, маленького роста, щуплый, глухо сказал в землю:

— Дай хоть голову поднять, пиздюк.

Витвемахер слегка коснулся его шеи холодной острой пикой. Пленник выругался и затих.

Все терпеливо ждали, пока Варфоломей закончит молиться. Наконец наместник поднялся на ноги, отер слезы с лица и обратился к своим соратникам:

— Поднимите пленных.

Двое уцелевших солдат были грубо поставлены на ноги. Один из них обвис на руках Верекундия — тяжело был ранен. Ремедий приоткрыл рот, глядя на пленного во все глаза. А тот — лицо хитрое, как у маленького хищника, востренький носик, шустрые глазки — сказал хрипло:

— Сукин ты сын, Гааз…

Это был Шальк.

Варфоломей бегло оглядел его, оценил тяжесть ранений и распорядился:

— Добить.

— Нет, — поспешно встрял Гааз.

Наместник Варфоломей уставился на него широко раскрытыми глазами. Так и рвалось из них на волю безумие.

— Оставь его жить, — повторил Ремедий.

— Он защищал нечистое дело, — гневно произнес Варфоломей. Каждое слово отчеканил, словно монету, и швырнул в лицо Ремедию, динарий за динарием.

— Он покается, — упрямо сказал Ремедий.

— Он все равно умрет, — вмешался Витвемахер, стараясь говорить примирительным тоном. — Слишком тяжело ранен.

— Пусть умрет своей смертью, — совсем тихо сказал Ремедий.

— Ты что, его знаешь?

Ремедий кивнул.

— Он обыгрывал меня в карты… То есть, я хочу сказать, он мой старый товарищ и отменный пушкарь.

Варфоломей продолжал сверлить Ремедия глазами.

— А второй? Он тоже тебе знаком?

Ремедий повернулся ко второму пленнику. Тот поднялся на ноги сам, без посторонней помощи, прислонился к дереву — стоял, откинув голову, улыбался. Глядел не на Ремедия, а на встающее солнце. Могучий человечина, бородища лопатой.

Ремедий побелел и еле вымолвил:

— Надеюсь, что нет.

Но он знал этого человека. Он сам закапывал его в землю.

Мартин, Doppelsoldner, дружок стервозной Эркенбальды. Тот, что умер от ран в нескольких милях от Айзенбаха ровно семь лет тому назад.

— Может быть, просто похож? — спросила вечером Клотильда, с которой Ремедий поделился своим открытием.

Но он покачал головой.

— Нет, я не ошибаюсь. Разве ты не чувствуешь?

Клотильда замерла, приоткрыв рот, прислушалась. Потом покачала головой.

— Не-а. Ничего такого не чувствую…

Шепотом Ремедий спросил ее:

— Клотильда… КУДА МЫ ИДЕМ?

— Балатро знает дорогу, — беспечно отозвалась она.

— Дура! С «Несчастья» ходи, с «Несчастья»! У него «Ладья», потопи его, блядь…

— На тебе «Сдержанность». Жри. Задавись.

— Мало.

— Чего мало?

— «Сдержанности» мало. Мой грех старше твоей добродетели.

— Тогда… «Воздыхание о вечном».

— Отбито, — с сожалением сказала Клотильда.

Ремедий придвинулся к ней ближе, осторожно запустил руку ей за шиворот.

— «Непотребство», — сказал он, выкладывая карту девушке на колени.

Клотильда покусала губку.

— На твое «Непотребство» — «Диана».

— Мухлюешь, — крикнул Шальк, пристально наблюдавший за игрой.

Шалька притащили в лагерь, как куль с мукой, повалили на телегу. Увидев пушкаря — того отделали на славу — Клотильда вскочила, засуетилась. И хоть невиден собой Шальк, а едва очухавшись, принялся ладно молоть языком, чем и проник в чувствительную душу девушки.

На помощь себе Клотильда призвала Иеронимуса, угадав в нем человека знающего. При виде Мракобеса Шальк громко застонал и отвернулся.

— Это мне чудится? — осведомился он.

Иеронимус потрогал пульс у него на шее.

— Не чудится, — сказал он наконец.

Шальк не стесняясь выругался.

— Могу тебя порадовать, — продолжал Иеронимус как ни в чем не бывало.

— Твой друг Бальтазар Фихтеле тоже здесь.

Шальк подскочил, но Иеронимус заставил его лежать смирно.