— Я позову его.

И ушел.

Теперь Шальк лежит в телеге, забинтованный до самых глаз, смотрит, как Клотильда дурит голову Ремедию Гаазу. Парню скоро тридцать, а все такой же дурак.

Не выдержав, Шальк заорал:

— «Диана» младше «Непотребства»! Ну и теленок же ты, Ремедий…

Ремедий покраснел, смешал карты в руке. Невпопад спросил:

— Клотильда… А чем крыть «Любовь Земную»?

— «Любовью Небесной», конечно.

— А почему Любовь Земная — грех?

— Поменьше рассуждай, монашек, — сказала Клотильда. — Сильная карта, так что жаловаться?

— Не на что, — отозвался Ремедий и влепил ей поцелуй.

Наутро полетели первые снежные хлопья. Когда наступила зима? Только что сияла царским блеском осень — и на тебе…

— Не рано ли в этом году? — сказал Ремедий, обращаясь к мокрому холсту телеги.

Из-за холста отозвался сипловатый голос Клотильды:

— Черт знает. А какой нынче день?

Под ногами чавкала грязь. Снег неприятно летел за шиворот. Ремедий мотал головой, лошадь уныло тянула телегу, увязающую едва не до колесных осей.

И увязла.

— Дай помогу, — сказал кто-то над ухом. Рядом с Ремедием второй человек навалился плечом на телегу, вытаскивая ее из ямы. Крупный мужчина, сильный — сразу легче стало тянуть.

— А, — проворчал Ремедий вместо благодарности. Поднял глаза.

Мартин.

Вдвоем выволокли комедиантскую повозку вместе с вертепом, припасами, девицей и раненым пушкарем, поставили на ровное место, и лошадка снова потащила одна. А Мартин с Ремедием пошли бок о бок.

Сперва молчали. Потом Ремедий осторожно спросил:

— Ты и вправду Мартин?

В ответ понесся басовитый хохот.

— Все так же прост Ремедий Гааз, — сказал, наконец, Мартин, отдуваясь.

Ремедий неопределенно пожал плечами.

— Не было смысла меняться.

— Эркенбальду давно видел?

— Ты еще не забыл эту стерву? — Удивление Ремедия было искренним.

— Забудешь ее… Ты ее не пользовал, иначе понял бы, что такую лисицу забыть невозможно. С кем потом еблась, как меня зарыли?

— С Агильбертом…

Мартин плюнул.

— Так и знал, что к капитану перелезет, сучка. А эта, чернохвостая, как ее…

— Хильдегунда.

— Куда делась?

— Сбежала. Выманила денег себе на приданое и только ее и видели.

Мартин выругался и еще раз выругался.

— Сучье племя. Никому из них верить нельзя.

— Мартин, — снова заговорил Ремедий, — ты ведь мертв. Я сам хоронил тебя, помнишь?

Мартин расхохотался, выставил белые зубы в черной бороде, облапил Ремедия за плечи.

— Еще бы не помнить, Гааз! Такое не забывается…

Они прошли рядом еще немного, потом Ремедий снова заговорил:

— Мартин… Ты видел нашего капеллана?

— Мракобеса? — Мартин покривил губы. — Видел…

— Да нет, другого. Валентина. Того, что в Айзенбахе умер…

Мартин подпрыгнул. Ремедий не ожидал, что известие о Валентине так подействует на старого богохульника.

— Валентин тоже здесь? Ах, еб его… Что здесь творится, Гааз?

— Не знаю, — уныло сказал Ремедий. — Спроси у Мракобеса. Я давно уже ничего не понимаю.

Так и двигался по осенним дорогам караван — комедианты и мертвецы, разбойники и святые, бесноватые и простоватые. Шли они в Страсбург и путь, вроде, знакомым был для них, но все никак не могли добраться до цели. Все время мешало что-то. То одно собьет, то другое. А потом и вовсе цель потерялась, и кто был в том виноват, так и не разобрались.

Клотильда сидит в телеге, полог откинут. В руках у девушки лютня, струны бренькают. Когда телега подскакивает на ухабе, звенят невпопад, а так — довольно-таки ладно. Рядом шагает Бальтазар Фихтеле. Вдвоем слагают песенку, нарочно путая языки — строчку на одном, строчку на другом.

Weisst du, Kind, was Fimbullwetter ist?

Der Sommer kommt nach dem Winter nicht.

[Вянет на дереве каждый лист.

Как жить нам среди прегрешений своих?]

— Вот и ученость твоя пригодилась, Фихтеле, — сказал Ремедий. — Все не зря мозолил задницу на студенческой лавке.

Бальтазар фыркнул, а Клотильда исполнила на лютне сложный пассаж и под конец расхохоталась.

Потом оба хором допели:

Und weisst du, wer nach dem Winter kommt?

Und er hat den Namen: Der Angel Tod.