Аблеуховы как-то бочком пролетели в отверстие двери.

КРАСНЫЙ, КАК ОГОНЬ

Оба знали, что им предстоит разговор; разговор этот назревал в долгие годы молчания; Аполлон Аполлонович, отдавая лакею цилиндр, пальто и перчатки, что-то здесь замешкался с калошами; бедный, бедный сенатор: разве он знал, что Николай Аполлонович по отноше-нию к нему имеет то самое поручение. В рав-Вой степени Николай Аполлонович не мог догадаться, что в совершенстве известна родителю вся история красного домино. Оба в минуту ту вдыхали запахи знакомого помещения; на лакейскую, жиловатую руку мягко пал, серебрясь, пышный бобр; сонно как-то свалилась шинель - так-таки в своем домино и предстал Николай Аполлонович перед оком родителя. У Аполлона Аполлоновича, при виде этого домино в уме завертелись давно затверженные строчки:

Краски огненного цвета Брошу на ладонь, Чтоб предстал он в бездне света Красный, как огонь.

Точно такою ж, как у Семеныча, жиловатой рукой (только начисто вымытой) он пощупал бачки:

– "А... а... Красное домино?.. Скажите, пожалуйста!.."

– "Я был ряженым..."

– "Так-с... Коленька... так-с..."

Аполлон Аполлонович стоял перед Коленькой с какою-то горькой иронией, не то шамкая, а не то жуя свои губы; дрянно как-то, с иронией, собралась на лбу его кожа - в морщиночки; дрянно как-то она натянулась на черепе. Чуялось предстоящее объяснение: чуялось, что на древе их жизни выросший плод уж созрел; вот сейчас он сорвется: сорвался и...
– вдруг:

Аполлон Аполлонович уронил карандашик (у ступенек бархатной лестницы); Николай Аполлонович, следуя стародавнему навыку, бросился почтительно его поднимать; Аполлон Аполлонович, в свою очередь, бросился упреждать услужливость сына, но споткнулся, упадая на корточки и руками касаясь ступенек; быстро лысая голова его пролетела вниз и вперед; неожиданно оказавшись под пальцами протянувше-го руки сына: Николай Аполлонович пред собою мгновенно увидел желтую жиловатую шею отца, напоминавшую рачий хвостик (сбоку билась артерия); косолапых движений своих Николай Аполлонович не рассчитал, неожиданно прикоснувшися к шее; теплая пульсация шеи испугала его, и отдернул он руку, но - поздно отдернул: под прикоснове-нием его холодной руки (всегда чуть потеющей) Аполлон Аполлонович повернулся и увидел - тот самый взгляд; голова сенатора мгновенно передернулась тиком, кожа дрянно так собралась в морщинки над черепом и чуть дернулись уши. В своем домино Николай Аполлонович казался весь - огненным; и сенатор, как вертлявый японец, изучивший приемы Джу-Джицу, отбросился в сторону, распрямляясь вдруг на хрустящих коленках, - вверх, вверх и вбок...

Все это длилось мгновение. Николай Аполлонович молчаливо взял карандашик и подал сенатору.

– "Вот, папаша!"

Чистая мелочь, стукнувши их друг о друга, породила в обоих взрыв разнороднейших пожеланий, мыслей и чувств; Аполлон Аполлонович переконфузился безобразию только что бывшего: своего испуга в ответ на почтительность незначащей сыновней услуги (этот, весь красный, мужчина все же был его сыном: плотью от плоти его: и пугаться собственной плоти позорно, чего ж испугался он?); тем не менее безобразие было: он сидел под сыном на корточках и физически на себе ощущал тот самый взор. Вместе с конфузом Аполлон Аполлонович испытал и досаду: он приосанился, кокетливо изогнул свою талию, горделиво сжал губы в колечко, принимая в руки поднятый карандаш.

– "Спасибо, Коленька... Очень тебе благодарен... И желаю тебе приятного сна..."

Благодарность отца в тот же миг переконфузила сына; Николай Аполлонович почувствовал прилив крови к щекам; и когда он подумал, что он розовеет, он был уж багровый. Аполлон Аполлонович поглядел на сына украдкой; и, увидев, что сын багровеет, стал сам розоветь; чтобы скрыть эту розовость, он с кокетливой грацией полетел быстро-быстро по лестнице, полетел, чтобы тотчас почить в своей спаленке, завернувшись в тончайшее полотно.

Николай Аполлонович очутился один на ступеньках бархатной лестницы, погруженный в глубокую и упорную думу: но голос лакея оборвал его мысленный ход.

– "Батюшки!.. Вот затмение-с!.. Память-то вовсе отшибло... Барин мой, милый: ведь, случилось-то что!.."

– "Что случилось?"

– "А такое, что - иии... Как сказать-то - не смею..."

На ступени сереющей лестницы, устланной бархатом (попираемым ногою министров), временил Николай Аполлонович; из окошка же, на то самое место, где споткнулся родитель, под ноги падала сеточка из пурпуровых пятен; эта сеточка из пурпуровых пятен почему-то напомнила кровь (кровь багрянела и на старинном оружии). Знакомая, постылая тошнота, только не в прежних (в ужасных) размерах, поднялась от желудка: не страдал ли он несварением пищи?

– "Уж такое случилось! Да - вот-с: барыня наша-то..."

– "Барыня наша, Анна Петровна-с..."

– "Приехали-с!!"

Николай Аполлонович в этот миг с тошноты стал зевать: и громадное отверстие его рта ширилось на зарю: он стоял там, красный, как факел.

Старые губы лакея протянулись под белокурую шапку пышнейших и тончайших волос:

– "Приехали-с!"

– "Кто приехал?"

– "Анна Петровна-с..."

– "Какая такая?..."

– "Как какая?.. Родительница... Что это вы, барин-голубчик, все равно, как чужой: матушка ваша..."

– "Из Гишпании в Петербурх возвратились..."

– "Письмецо с посыльным прислали-с: остановились в гостинице... Потому - сами знаете... Положение их такое-с..."

– "Только что их высокопревосходительство, Аполлон Аполлонович, изволили выехать, как - посыльный: с письмом-с... Ну, письмо я - на стол, а. посыльному в руки - двугривенник..."

– "Почитай, не прошло еще часу, как - Бог ты мой: заявились вдруг сами-с!.. С достоверностью, видно, им было известно, что нетути на дому никого-с..."